КНИГИ О РЕСПУБЛИКЕ КОМИ/ЛЕВ СМОЛЕНЦЕВ/ПЕЧОРСКИЕ ДАЛИ


© www.pechora-portal.ru, 2002-2007 г.г.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru, 2007 г.
© web-адаптация рисунков, оформление, Игорь Дементьев, 2007 г.
© Премьерная публикация в Интернет - www.pechora-portal.ru, 2007 г.
 
 
Лев Николаевич Смоленцев
Печорские дали
 

 
Смоленцев Л. Н.
Печорские дали
© Коми кн. изд-.во, 1979 г.
© Издательство "Современик", 1982 г.
© МП - издательство "Полярная звезда"
© Художники: гравюры А. Мошев, суперобложка В.Токарев.
 
1   2   3   4
 
ОТ АВТОРА
 
 



 

   Ранней осенью 1960 года я был послан на Север — править делами Печорской сельскохозяйственной опытной станции, построенной еще в царское время близ старорусского села Усть-Цильмы, основанного 450 лет назад в летописных финно-угорских землях. До советской эпохи, когда генеральский сын Андрей Журавский на оставшееся от родителей наследие закладывал первый форпост науки в Приполярье, Печорский край-уезд входил в состав огромнейшей Архангельской губернии. Усть-Цильма же была центром печорского бассейна, где уже много веков помогали друг другу жить в студеных просторах кочевые ненцы, оседлые зыряне и стойкие приверженцы старорусского православия, обживающие укромный далекий край со времен огнепального Аввакума.
   Места в их округе до удивления красивы: Печора, окаймленная синью бескрайнего леса, величественно катит свои воды к Ледовитому океану; торопливо сбегают с Тимана и припадают к мати-Печоре супротив Усть-Цильмы изумрудно чистые близнецы-сестрицы Пижма и Цильма. По ним сплывают в советский райцентр, кажется, жители русского средневековья от стен самого Великого Новгорода — то лис шумного вече-собрания, то ли с широкого народного гулянья. Всем пижемцы-цилемцы, да и сами устьцилемцы, для меня были дивом-дивным: праздничная одежда-украса на них прямо-таки боярская — златотканая цвета радуги в день солнечный. И речение сберегли они старорусское дружелюбное:
   — Не кручинься, белеюшко — мы не вороги тобе, ты не недруг наш. Ты наш сын да брат и не сгинешь средь нас.
   И верно: годы, прожитые на Печоре, были для меня самыми светлыми и плодотворными. Без печорцев, без их философского склада памяти не было бы ни «Печорских далей», ни, тем более, «Голгофы России». Документы, архивы для таких эпических повестей — полдела.
   И с архивами мне повезло: в первые дни директорства нашлась среди чердачной рухляди амбарная книга — «Журнал входящей и исходящей корреспонденции заведывающего станцией А.В.Журавского. 1910—1914 гг.» Господи! Какие имена: П.П.Семенов-Тян-Шанский, Ю.М.Шокальский, Ф.Н.Чернышев, К.А.Тимирязев, П.Б.Риппас, архангельский вице-губернатор А.Ф.Шидловский, сокурсник П.А.Столыпина А.В.Кривошеий, авторитетнейший публицист и издатель М.О.Меньшиков...
   Главное же, «Журнал» явился тем ключем, которым легко открывались личные и государственные архивы — стали известны адреса, даты и краткое содержание тысячи писем. Находка бесценная!
   А тут еще зачастил ко мне бывший письмоносец, а потом сторож станции Григорий Васильевич Носов — Гриша-Глухарь (Чухарь) по-местному. Поведал старец многое. И все добавлял:
   — О-ох, белеюшко Миколаич, разворошил ты старину-то. Дак ужо распознай-ко правду-то об убивстве заступника нашего. О середке дня ведь на крыльче станции светлой жизни лишили...
   — Кто убил Журавского?
   — Убил-то знамо хто — писаришка Задачин. А вот хто руку его нацелил — досе не знаем. Ты бы навестил в Куйбышеве невенчану жонку Журавьского — светлу головушку Ольгу Васильевну. Много вызнал бы.
   — Съезжу, обязательно съезжу, — пообещал я. — Но, наверное, и те двенадцать директоров, что были до меня после Журавского, копались в причинах трагедии? Были и научные сотрудники. Может, они знают?
   — Э-э, вьюнош, — (мне было за тридцать), — каки времена-то темны да людоедны были. Поскорбей-ко при Сталине о сыне генеральском — тако под тобой копнут, што имени твово во веки-веков не доищутся. Люд-то умственной сплошь и рядом на Печоре из опальных был. Взять того же Гавриила Иваныча Гагиева, што до тебя правил. Через сущу Голгофу провели. А скоко труда и ума он в печорско-то скотоводство вложил. Нову породу коров ведь выпестовал. И Шмелев Виталий Михалыч, што с ним над породой трудился, ссыльной был. И Жигалов Миколай Тимофеевич — тож. Из местных-то приметной Рочев Петр Андреич и был...
   Знал я, что станция Журавского для многих опаленных как царским, так и советским режимами, была спасительной духовной отдушиной. Однако, пристально изучив судьбу многих сотрудников, приметил и другую закономерность: изначальный энергетический заряд, вложенный в станцию Журавского, поднимал их, зачастую специалистов среднего звена, до академических высот. После техникума начинал работать на станции без серьезного научного руководства коми-йжемец Рочев. Стал доктором наук, академиком ВАСХНИЛ. И достиг этого без отрыва от научного руководства сельским хозяйством и оленеводством Ненецкого национального округа. То же случилось с осетином Гагиевым, ныне доктором наук, профессором, три десятка лет руководившим Коми государственной с-х опытной станцией. Студентом был послан на станцию Дмитрий Епанешников, а скончался подле нее ученым-автором замечательной породы печорских полутонкорунных овец. В семье пытливого и трудолюбивого зоотехника Николая Тимофеевича вырос на станции известный полярный исследователь Лев Жигалов.
   Да разве можно в коротком вступительном слове объять огромный вклад маленькой станции подвижников в созидание Великой России?
   Нельзя. Для того написана во многом документальная повесть. Всем, одолевшим ее, мое искреннее авторское СПАСИБО.

Лев Смоленцев.

 

Часть 1

Андрей Журавский

Глава 1

УСТЬ-ЦИЛЁМСКОЕ ДИВО



 

ечора. Печора — величественная и мудрая река Русского Севера. Тянулась ты по трем необъятным краям земли русской, и в каждом из них ты разная: тоненькой, светлой; говорливой родилась ты в кедровой сини Уральских гор и резвишься меж причудливых скал шаловливо-ласковой девчушкой на радость потомкам Перми Великой. В зырянских землях плывешь статной красавицей мимо напевных, лесистых, задумчивых; берегов. И вдруг, к изумлению своему, встречаешь ты, Печора, полярного богатыря Уссу (Правый, самый большой приток Печоры, Усу, берущий начало ва Полярном Урале, в старину именовали Уссой — именем нодэемного сына бога Нума.) — гордого, стремительного, неуемного. Без девичьих раздумий и слез бросаешься ты к нему в объятья, и кружит, раскачивает вас дурманящая сила медового месяца, сбивая с пути к извечно зовущему Ледовитому океану...
    И, только увидев несказанное усть-цилемское диво, услышав глубинные русские песни, ты, опомнившись и взгрустнув о былом, потечешь степенной Мати-Печорой к своему Океану, щедро одарив печорцев прямотой и достоинством.


* * *

   Кто знает, какими глубинными невидимыми и неосознанными нитями был связан Андрей Журавский с Печорой?
   Никто. Тайна его рождения, как и таинственные его родители с их корнями, помыслами и устремлениями, так и останутся неразгаданными.
   А в то лето, когда двадцатилетний Андрей Журавский ступил на берег Печоры и увидел дивную усть-цилемскую «горку», все было для него ясным, как и тот безоблачный петров день 1902 года: он дворянин, из семьи потомственных военных, сын генерал-майора Владимира Ивановича Журавского и Софьи Кесаревны Павловой-Журавской. Он знал и был горд тем, что еще их далекому предку Власу Журавскому сам Петр Великий даровал чин майора и херсонское поместье с пятью тысячами черноземных десятин за необычайную храбрость в битве под Полтавой. Не остался в долгу и Влас: всех своих сыновей и внуков обучил он искусству защиты Отечества и сыновьям их завещал то же. С тех пор в роду Журавских никто не нарушал этот завет. У колыбели Андрея стояли два деда-генерала: дед Иван и дед Кесарь, его сажали на гренадерские колени по-петушиному нарядные дяди по отцу и матери. И девушки из дома Журавских, подобно тете Маше, выдавались замуж только за военных.
   Первым, кто нарушил завет майора Власа Журавского, был Андрей, поступивший не в военное училище, а на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета. И никто, и ничто не могли воспрепятствовать этому.
    — Буду естествоиспытателем, буду, буду, буду! — твердил упрямо Андрей еще в гимназии. Отец к тому времени умер, мать же ничего поделать с ним не могла.
    На первом курсе университета, казалось, неожиданно для всех черноглазый, стремительный и вспыльчивый студент Журавский «заболел» Печорским краем. Сам же Андрей отчетливо помнил миг своего «заболевания». Было это на лекции профессора-геолога Феодосия Николаевича Чернышева, прославившегося недавно классическими исследованиями Тимана.
    — Север наш со своими подземными богатствами, — читал вдохновенно профессор, — как сказочный сонный богатырь, ждет странника с живой водой, чтобы воспрянуть во всей своей мощи и значении. Грустно и стыдно будет нам, если этот герой придет из земель немецких, а не славянских...
    Весь остаток учебного года впечатлительный студент потратил на изучение трудов Чернышева, на поиски печатных редкостей о Печорском крае.
   Во второй день летних каникул Андрей, оставшийся к тому времени без родителей, выехал в загадочный Печорский край и добрался к середине лета до его уездного центра — старинного, раскинувшегося по берегу реки села Усть-Цильмы. На берег величественной Печоры он сошел в канун петрова дня, перед сенокосной порой, когда все село готовилось к празднику: завтра всеми цветами радуги заполыхают в Усть-Цильме девичьи сарафаны и шалюшки. Печорское раздольное, самое большое во всем Приполярье, село справляет в тот день свой ежегодный народный праздник «петрову горку».
   По совету капитана единственного на Печоре пароходика, Андрей ночевал у дородной гостеприимной Устины Корниловны, приходившейся троюродной теткой веселому и общительному судоводителю Бурмантову. Утром, наскоро перекусив горячими шаньгами с необычайно вкусными сливками, Журавский вслед за хозяйкой поспешил к околице на призывные девичьи голоса.
   В верхнем конце села задолго до полудня непоседливая молодежь начала закипень гулянья: девушки в радужных одеждах, сплетаясь в гирлянды и круги, плавно накатывались на строй разнаряженных парней.
         Да вы, бояра, да вы куда пошли?
         Да молодые, вы куда пошли? —

напевно спрашивали девушки.
         Да мы, княгини, мы невест смотреть,
         Да молодые, из хороших выбирать! —

с поклоном отвечал им строй парней, одетых в красные, бордовые шелковые рубашки, в плисовые штаны, заправленные в яркие, вязанные из разноцветной шерсти чулки. Золотисто-алая гирлянда проплывала мимо гордых «бояр», склоняясь в полупоклоне, словно буйное пестрое печорское разнотравье под набежавшим ласковым ветерком. Шелестят дорогие шелка, легкой зыбью колышется синь и зелень широких сборчатых сарафанов; огромные, свитые коронами и выпущенные павлиньими хвостами шалюшки отливают множеством нежных оттенков: бледно-палевых, розовых, лазурных. На молодках поверх шелковых сарафанов надеты своеобразные кафтанчики — епанечки — короткие, затканные диковинными серебряными или золотыми цветами. На девушках парчовые коротеньки как бы слиты с сарафаном в виде широченных рукавов и наплечников.
   Андрей Журавский, застыв от изумления, смотрел на начало огромного, веками отрепетированного народного спектакля, дивился, как сотни девушек и парней слаженно и серьезно разыгрывают сцены из общего действа. Играется «свадьба». Вот к «родителям» прибывают торжественный сват и бедовая сваха. «Князь» — жених — со своими многочисленными дружками ждет результатов «сговора» поодаль. Разговор «сватов» и «родителей» выражается песней, вторимой поклонами, плавными движениями. За «сговором» начались «смотрины», и вот уже невеста отправляется к венцу, причитая:
         Ты прости, моя да воля вольная,
         Ты прости, моя да девичья красота,
         Я пошлю тебя во чисто поле,
         Во чисто поле да во раздольице...

   Девичьи хоры, почувствовав грусть невесты, множат ее прощание сотнями голосов.
   Журавский, поднимаясь по реке на маленьком неспешном пароходике «Печора», узнал, что Усть-Цильма основана новгородцами в середине шестнадцатого века, но увидеть разлив старорусского гулянья на самом краю света, в «стране вечной мерзлоты и глубоких болот», он никак не ожидал. Всплывало забытое, удивительные по чистоте и напевности русские песни поднимали из глубин души то заветное и загадочное, из чего и складывается она — широкая, тревожная и неуемная русская душа.
   Пояснения всему давала Устина Корниловна:
   — Весь день нонь игришшо да песни будут. Опосля мужики и женки меж молодых вплетутся, вот туточка и взыграют настояпшши-то горосьны песни. Век бы слушала их.
   Еще в детстве, когда увозили родители единственного сына в путешествия по Швейцарии, Италии или соседней Финляндии, Андрей поражал их необычайной любознательностью, стремлением не оставить ничего непонятым, а позднее и незаписанным. Привычка переродилась в правило, в натуру. Вот и на этот раз он был по-детски восторжен и не давал покоя своей спутнице:
   — И часто такое диво можно видеть, Устина Корниловна?
   — Ой, нет, Андрей Владимирович, токо три раза в году: на майского Николу, на Иванов день, да вот нонь — на петров. Нонешня «горка» заглавна, на нее даже чердынцы приноравливают со своими товарами.
   — Кто же управляет таким огромным гуляньем?
   Да нешто тутока начальников надо? — удивилась вопросу Устина. — Заводилы есть, не без того, но глянь, как робятня зырит: все упомнят, когда их время женихаться придет.
   Действительно, по изгородям стайками расселись мальчишки и девчонки и пристально, без обычного баловства смотрели на разлив гулянья.
   — Сколько же, Устина Корниловна, такой наряд на девушке стоит?
   — А новой не в одну сотню рублев. Доброму хозяину разориться впору, ежели враз справить. Такой наряд, Андрей Владимирович, годами в роду копится и сберегается.
   — Да, княжеский наряд... — восхищался Журавский. — Надо же сберечь такое диво...
   — Ой, барин, — вспомнив что-то, всплеснула руками Устина Корниловна, — повиниться хочу...
   — В чем, Устина Корниловна?
   — В штанах-то, что стирнуть велел, десятка была, а я дура, не глянула... Опосля высушила, выгладила я ее, да годна ли будет? Бона казначай подошел, — показала она на господина в шляпе, — спроси-ка ты у его.
   — Невелик я барин, Устина Корниловна, но если казначей эту злополучную десятку не примет, то проживем и без нее, — успокоил Андрей свою хозяйку.
   Казначей Печорского уезда удивил Журавского своим видом: в хорошей мягкой шляпе, в толстовке, подпоясанной наборным ремешком, но босой. Сорокалетний, обожженный солнцем до кирпичного цвета, невысокий, но крепкий, он мало чем походил на канцелярского служащего, и если бы не очки, аккуратная бородка и шляпа, резко выделявшие его из толпы бородатых высоких печорцев, то в нем трудно было бы признать уездного казначея.
   — Нечаев Арсений Федорович, — представился он подошедшим. — Чем могу служить?
   — Журавский Андрей Владимирович, студент Петербургского университета, — поклонился Журавский. — Беда у нас с Устиной Корниловной приключилась...
   — Да вот, дура пужена, десятку у свово постояльца сгубила, — сокрушалась Устина Корниловна.
   Казначей молча оглядел купюру, поднял к яркому солнцу, просветившему десятку насквозь, и так же молча вернул ее Устине.
   — Годна ли? — не вытерпела та.
   — Приходите завтра поутру в банк, обменяем.
   — Спасибочки тебе, божоной ты наш, — поклонилась Устина казначею. — Вечор три лестовки (Лестовка — четки. Положить лестовку — отвесить сто поклонов.) за тебя положу. Держи-ка, Андрей Владимирович, — подала десятку Устина.
   — Нет, Устина Корниловна, — отстранил ее руку Журавский, — это вам за гостеприимство.
   — Да нешто твоя гостьба полкоровы стоит? — удивилась Устина. — Али богач ты какой?
   Нет, — рассмеялся Андрей, — невелико мое богатство, хотя генеральский сын. Чует мое сердце, Устина Корниловна, что частым гостем буду я на Печоре и не раз попрошу у вас пристанища.
   — Ну, ежели так, то завсе милости просим, — поклонилась Ус-тина Журавскому. — В хоровод топеря побегу, — заторопилась она, — душа песни требоват. Приходи, Андрей Владимирович, полдничать, кулебяку с семгой спекла!
   Голос Устины звонким жаворонком влился в общий хор:
         Нам-то дорого не злато, чисто серебро —
         Дорога наша свобода молодецкая!

   — Прошу прощения, ваше высокородие, — обратился Нечаев к Журавскому, — не могу ли чем помочь в столь отдаленных от столицы краях?
   — Спасибо, Арсений Федорович, помощи был бы рад, но называйте меня по имени без всякой этой сословной чепухи.
   — Хорошо, Андрей Владимирович. Так в чем нуждаетесь? — по-отечески посмотрел казначей на юношу.
   — Проводник мне на Тиман нужен, месяца на полтора, два.
   — Проводник на Тиман... — раздумчиво повторил Нечаев.
   — Что, трудно? — встревоженно спросил его Андрей.
   — Дело, пожалуй, не в этом... Вы обмолвились, что небогаты?
   — Да, это так, хотя небольшие средства для поездки имеются.
   — Тогда позвольте еще один вопрос: вы представляете экспедицию или...
   — Я еду на свои средства.
   — Люблю ясность во всем, а потому прошу простить меня великодушно, — первый раз улыбнулся казначей. — Вот исходя из этих сведений, я бы посоветовал вам обойтись попутчиками. Наем проводника в сенокосную пору в местах, где все живут доходами от скота, дорог.
   — В моем положении найти попутчиков не легче, чем проводника, — я никого здесь не знаю, — пожимая плечами, сказал Андреи.
   — Зато я тут почти всех знаю, и попутчиков, пожалуй, мне найти легче, — успокоил его казначей. — Но должен предупредить: попутчики будут завтра ранним утром.
   — Меня это вполне устраивает, Арсений Федорович... Вы давно здесь живете?
   — Около десятка лет, со дня создания Печорского уезда.
   — И каждый год смотрите на это чудо? — показал рукой Андрей в сторону набиравшего ширь гулянья.
   — Действительно чудо, Андрей Владимирович. Давайте-ка глянем на него с Каравановского крутика.
   Нечаев умело выбрал точку наблюдения: сотни четыре домов старинного села двумя ровными порядками сбегали с холма вдоль неоглядной Печоры к ручью, за которым белели маковки собора. «Горка» двухверстной радугой уходила в нижний конец села к белым стенам храма.
   Арсений Федорович, почувствовав восторженное состояние Журавского, спросил:

   — Не ожидали увидеть, Андрей Владимирович?
   — Ошеломлен, Арсений Федорович! За зиму я перечитал все, что нашел о Севере у академиков Лепехина, Александра Шренка, в «Записке» Михаила Сидорова, но описания «горки» не встретил. Она изумила меня!
   — Да, — согласился казначей, — «горка» — это именно усть-цилемское диво. Такого больше нигде не увидишь. Да не многие и знают о ней, а уж в столице и подавно.
   — Удивили меня, Арсений Федорович, люди: как они степенны, даже величавы! В пристоличных деревнях по престолам пьяный разгул, увечные драки, а здесь — невиданный спектакль, разыгрываемый всем селом! Откуда это? Знаете, что всесильный Победоносцев (К. П. Победоносцев (1827-1907)  — воспитатель Александра П, обер-прокурор Святейшего Синода.) написал на прошении первопроходца Сидорова об оживлении Севера?
   — Нет, не доводилось слышать.
   Журавский достал записную книжку, полистал.
   — Вот: «На Севере живут только пьяницы, сутяги да недоимщики!»
   — Ха-ха-ха, — весело рассмеялся казначей. Однако Журавский был серьезен и, переждав смех, продолжил:
   — На чрезвычайно интересной «Записке» Сидорова две резолюции: Победоносцева и генерал-лейтенанта Зиновьева, который добавил: «...Север не заселять, а расселять надобно!»
   — Не были они тут, — все еще улыбался казначей, — вот небылицы и пишут.
   — И бывший воспитатель царя Александра Третьего Зиновьев, и Победоносцев — образованные люди. Зиновьев, скорее всего, написал так, прочтя «Путешествия» Шренка, бывшего здесь по заданию Академии наук...
   — Не ведаю, Андрей Владимирович, не ведаю — дальше учебников гимназии не продвинулся в науках. Отец мой, священник из-под Архангельска, и того знал меньше...
   — Папа! Папа! — донесся к ним девичий голос. — Тятя! Андрей обернулся и совсем близко увидел двух миловидных «княгинь».
   — К тебе староста приехал... Дома ждет... Здравствуйте, — низко поклонились «княгини» Андрею, вмиг вспыхнув румянцем.
   — Здравствуйте, — ответил Андрей, рассматривая девичьи наряды и любуясь их красотой.
   — Кира и Вера, — назвал девушек казначей. — Кира — моя дочь, а Вера — дочка здешнего исправника Рогачева. Гимназию в Архангельске кончают... Вот что, стрекозы: я оставляю на ваше попечение Андрея Владимировича, коль идти мне надо. Вас же, — повернулся Арсений Федорович к Журавскому, — прошу на ужин в мой дом. Кажись, и попутчик будет, так что извольте быть.
   — Спасибо, Арсений Федорович, удобно ли?..
   — Удобно и надобно. Кира, Вера, приведите гостя. — Казначей вышел на дорогу, привычно подхватил трость под мышку и, поднимая легкую пыль босыми ногами, зашагал в нижний конец села.
   — Идемте, идемте в хоровод, — схватила Андрея за руку Вера. — Кира, бери Андрея Владимировича за другую руку, — командовала она.
Журавский, влекомый порывом, встал в хоровод, а потом разыгрывал роль Вериного жениха, подпевал девушкам, впитывал, вбирал в себя дивное празднество...


* * *

   Казначей Нечаев жил в собственном новом доме, срубленном из отборного запечорского сосняка в один этаж. Фундамент дома и нижние венцы были сложены из могучих лиственниц, твердевших с годами до крепости костей ископаемых мамонтов. Передние комнаты дома не по-северному широкими окнами смотрели на Печору, на ее постоянное молочно-голубое сияние, сотканное из незакатных летних дней и зимних сполохов.
   — За стол, за стол, Андрей Владимирович, — торопил гостя хозяин, — не обедали, поди? Да и мы, ждавши-то вас, оголодали. Прошу в красный угол, — усаживал казначей Андрея и старосту цилемского сельского общества, куда входило пять деревень.
   — Кира, потчуй гостью там, у себя...
   Ужинали по-крестьянски: сосредоточенно, без вина и лишних слов. Когда гости насытились, хозяин сказал:
   — Вот и попутчик вам до Трусова, Андрей Владимирович — Ефимко-писарь, как кличут тут, а так-то он Ефим Михалыч. Надежный...
   Андрей тайком рассматривал своего будущего попутчика: рослый, плечистый, в темной рубахе с серебряным крестом, выпущенным поверх нее на черненого серебра цепи, с окладистой курчавой бородой и ровно подрезанными под горшок черными волосами, староста являл собой крепость старой веры и человеческое достоинство.
   — Мне остается только поблагодарить вас, Арсений Федорович, и вверить свою судьбу в руки Ефима Михайловича, — поднялся из-за стола Журавский.
   — Благодарствуем, — непонятно к кому обращаясь, поднялся и староста. — Токо допреж скажу: тяжко будет, коль не хаживал ты по нашим местам, — теперь уже явно к Андрею обращался староста. — Комарье, жаришша, каменья да крутики, — недоверчиво смотря на щуплую, почти детскую фигуру Журавского, перечислял Ефим Михайлович будущие беды, — так что ты, парнишшо, не взыщи.
   — Нечто подобное, Ефим Михайлович, я испытывал уже в Финляндии.
   — Ну, коли пытаной, тогды друга говоря... Это ведь я к чему, — пояснил староста, — наши отчи любили говаривать: допреж переправы за реку, договорись на берегу...
   Андрей заспешил к Устине Корниловне, чтобы успеть хоть немного поспать и собраться в неведомый, манящий новизной путь к Тиману.
   «Как жаль, что нет со мной Андрея и Дмитрия», — подумал Журавский; засыпая под пологом в просторных сенях северного дома.

* * *
 

   Андрей Григорьев (А. А. Григорьев (1883-1968) — академик, лауреат Государственной премии СССР, основатель и директор Института географии АН СССР.) и Дмитрий Руднев (Д. Д. Руднев (1879-1932) — ученый-географ, один из основателей факультета географии ЛГУ, член Полярной комиссии АН СССР.) были самыми близкими друзьями Андрея Журавского. Их отцы — военные одной судьбы — к зрелому возрасту получили погоны полковников и были зачислены в Главное инженерное управление Русской Армии, где начальником отдела служил генерал-майор Владимир Иванович Журавский. Немногословный генерал близкой дружбы с полковниками не водил, но все они были добрыми соседями по дачам. Там-то и сдружились их дети: два Андрея и Дим-Дим — единственные сыновья во всех семьях. Союз детей, построенный на обычных детских шалостях и неуемной тяге к таинственным приключениям, скреплял давний друг генерала Владимир Владимирович Заленский — директор Зоологического музея Российской академии наук, «бездетный жукоед», как его окрестили в семьях военных. В России естествознание издавна относили к антибожественным наукам и, то откровенно, а то втихомолку, высмеивали ученых-биологов. Первой назвала Заленского «жукоедом» мать Андрея Григорьева — крутонравая красавица из обрусевшего персидского рода. Чуя, что дети все больше и больше льнут к ученому, почитая его чуть ли не волшебником, повелителем мира животных, она ревновала своего сына, стремилась оторвать его от «жукоеда», заинтересовать военными играми. Заленский, ставший вскоре академиком, мало обращал внимание на свою, теперь уже измененную, кличку «академжук», но на дачу к Григорьевым не заходил, днюя и ночуя у генерала Журавского.
   — Большой ученый скрыт в твоем сыне, Владимир Иванович, — часто говорил он генералу. — Андрюша сутками может наблюдать за жизнью муравьев, забывая обо всем на свете. У него удивительная серьезность и воля: Дмитрий старше его на целых три года, а подчиняется ему беспрекословно, младший же Андрей видит в нем кумира.
   — Будет хорошим военным, — отшучивался генерал.
   — Не мучай сына! — злился академик. — Муштра — погибель Андрюши! В нем божья искра естествоиспытателя. А вот откуда она — не пойму: в твоем и Сонином роду со времен Петра Первого одни солдафоны, не обижайся, бога ради, на это слово.
   Владимир Иванович испытующе смотрел на давнего друга и гадал: «Знает?.. Не знает?..»
   После десяти лет супружества у них с Софьей Кесаревной не было детей, и он тяжело переживал это. В 1882 году с должности начальника Одесской железной дороги инженер-полковника Журавского перевели в Петербург — в Главное управление инженерных войск. Перед самым отъездом, побывав у родителей в Елизаветграде, Софья Кесаревна уговорила мужа взять из приюта мальчика. Владимир Иванович, которому уже было сорок два года, рад был такому решению жены. Они поехали в Елизаветградский приют, и директриса вручила им симпатичного месячного ребенка, выдав бумагу, что мальчик был две недели тому назад подкинут на крыльцо приюта «без имени, признаков святого крещения и родительских знаков». Устанавливали дату рождения, крестили и нарекали мальчика сами Журавские. Так подкидыш стал Андреем Владимировичем Журавским, рожденным в Елизаветграде 22 сентября 1882 года — в день, когда нашли его на крыльце приюта.
   Кто были истинные родители Андрея, Владимир Иванович не знал и не хотел знать, запретив всем даже намеками упоминать о том, что он не родной его сын. Вскоре он, как потомственный дворянин, усыновил Андрея согласно указу правительствующего сената. Пятидесяти лет Журавский вышел в отставку и жил на генеральскую пенсию, посвятив себя полностью воспитанию и образованию сына. Он начал методично обучать Андрея верховой езде, фехтованию, закаливая его слабый организм. Образованием Андрея и двух его друзей занимались домашние учителя, настойчиво готовя их в военные. Иной карьеры для Андрея не мыслила и Софья Кесаревна, слепо любившая своего сына.
   Однако военной карьере Андрея — а с ним Григорьева и Руднева — помешало большое несчастье: 16 мая 1892 года отставной генерал Журавский скоропостижно скончался от воспаления головного мозга.
   Академик Заленский, уговорив сломленную горем Софью Ке-саревну, устроил Андрея в лучшую частную гимназию Петербурга, где в отличие от казенных учебных заведений серьезно преподавали естественные науки. Не захотели расстаться с Андреем и его друзья. Правда, Андрею Григорьеву пришлось «убеждать» мать и слезами, и бегством из дома.
   Во время летних каникул академик Заленский увозил осиротевшего Андрея в экспедиции, зимой же часто водил в Зоологический музей, приставив в поводыри к юному натуралисту заведующего отделом беспозвоночных — обаятельнейшего ученого-путешественника Николая Михайловича Книповича. Вскоре увлечение дало плоды: в последнем классе гимназии Андрей Журавский написал первую научную работу — о насекомых-вредителях финских лесов.
   Андрея Григорьева и Дмитрия Руднева в летнюю пору увозили к родственникам в Крым, и они присылали оттуда Андрею жучков и бабочек. После окончания гимназии друзья уговорились поступать в университет. Перед выпускными экзаменами матери Григорьева и Руднева приезжали к Софье Кесаревне и заключили компромиссное соглашение: объединенными усилиями заставить сыновей поступить в Горный институт — с полувоенным уставом, с последующим присвоением званий по Горному корпусу. В оправдание матерей надо сказать, что естественное отделение и в ведущем вузе России в ту пору было прилеплено довеском к физико-математическому факультету и популярностью не пользовалось даже в кругу интеллигенции.
   Может, матерям и удалось бы уломать сыновей, но Андрея постигло второе большое несчастье: скоропостижно умерла Софья Кесаревна. Умерла на его руках в день окончания гимназии — 18 мая 1901 года.
   После смерти родителей в наследство Андрею остались: богатая библиотека отца, дача, обстановка наемной квартиры и около шести тысяч рублей денег. Официальным опекуном Андрея стал старший брат отца — дядя Миша, отставной генерал, бобыль, живший в Харькове.
   После тризны высокий, седой и сутулый дядя Миша сидел в библиотеке младшего брата, так безвременно ушедшего из жизни уже десять лет тому назад, и смотрел на осунувшегося племянника, схоронившего теперь и мать. Было поздно, но в распахнутое окно лился мягкий молочный свет белой ночи, делавший их фигуры черными, неживыми.
   — Давай теперь подумаем о том, куда тебе пойти учиться? Куда? Может быть, исполнишь желание матери? Я готов помочь тебе выбрать училище... — сказал Михаил Иванович.
   — Я буду подавать документы в университет, на естественное отделение физико-математического факультета, — твердо сказал Андрей.
   — Ну что ж... Ты взрослый, Андрей. Учись тому, к чему устремлен твой разум, — может статься, что именно в естествознании ты прославишь ординарный род Журавских. Учись, Андрей. Я буду помогать тебе.
   Вслед за Андреем послали свои документы в Петербургский университет и Григорьев с Рудневым. Однако после окончания первого курса в Печорский край они с ним не поехали, уступив на этот раз родителям.
   «Жаль Диму и Андрея: какого зрелища они лишили себя, какой загадочный край останется вне их познания, — вспоминал Андрей своих друзей, засыпая под тихие песни «княгинь» и «бояр» на душистом печорском разнотравье. — А впереди у меня Тиман!..»
         Нам-то дорого не злато, чисто серебро —
         Дорога наша свобода молодецкая! —

   отчетливо разобрал он слова дальней песни.
   «Какие слова, какие мысли, какой народ! Интересно: придут завтра на берег Вера с Кирой? Обещались проводить... Милые, красивые печорянки... Особенно мила Вера...»

 

1   2   3   4

вернуться