О ЛЮДЯХ/СТАНИСЛАВ ОЛЕФИР


© www.pechora-portal.ru, 2002-2007 г.г.
 
 
 
Станислав Михайлович Олефир



Фотография оцифрована с обложки книги
«В краю танцующих хариусов»
 

Олефир, как он есть

   Станислав Михайлович Олефир отдал Крайнему Северу более сорока лет. По образованию учитель, по увлечению путешественник, охотник, рыбак. Подолгу живет в стойбищах оленеводов, рыболовецких станах, охотничьих избушках. Колымские коряки считают его своим и даже выдвигали депутатом, эвены на конференции ООН по проблемам коренных народов мира назвали его своим вождем, с юкагирами писатель прошел от истока до устья северную реку Омолон.
   Эта биографическая справка взята с обложки новой книги писателя-магаданца «Колымская повесть». Размещенная на Магаданском городском информационном сервере kolyma.ru, повесть вызывает немалый интерес пользователей. Произведение опубликовано в журнале «Дальний Восток» в начале 2004 года и уже отмечено дипломом на конкурсе имени Юрия Рытхэу, в Анадыре. В 2003 году, 12 сентября, писатель отметил 65-летие, тогда же удостоен органами местного самоуправления звания «Человек года».
   А началось это давно. Мало кто помнит, что в конце 70-х годов в Магаданском книжном издательстве появилось несколько новых серий, в том числе «Север вокруг нас». Последняя открылась научно-популярной книгой об острове Врангеля нынешнего директора Института биологических проблем Севера, члена-корреспондента РАН Ф.Б. Чернявского. Феликс Борисович проявил интерес к серии и стал ее консультантом, научным редактором. Его мнение было учтено и при подготовке дебютной рукописи Станислава Олефира «Встречи в Колымской тайге» (Магадан, 1980). (Кстати, о «Колымской повести» известный ученый отозвался так: «Книга Олефира достоверна и является энциклопедией растительного и животного мира Севера, коренных жителей, проблем охраны его природы».
   Но вернемся к началу. Вторым рецензентом «Встреч» стал кандидат географических наук В.К. Рахилин. А третьим — член Союза писателей СССР А.В. Мифтахутдинов, тогдашний секретарь Магаданской писательской организации. Рукопись получила высокую оценку на писательских семинарах: в Магадане и Петропавловске-Камчатском.
   Когда она стала книгой, заместитель главного журнала «Дальний Восток» В.М. Федоров в №3 журнала за 1981 год в статье «Что оставишь после себя» заявил: «…автор сумел сделать читателя своим единомышленником и соавтором по душевным переживаниям, высокому чувству — состраданию. Такую задачу не всегда удается решить даже самой художественной прозе».
   Надо заметить, что книга стилизована под дневник охотника, и это вводило в заблуждение не только читателей, принимавших за чистую монету как бы дневниковые записи, но и писателей. Проходит год за годом, окружающие продолжают считать Олефира то охотником-любителем, то воспитателем Тальского детского санатория. С подачи известного советского писателя Н. Сладкова Олефира стали уже называть писателем-натуралистом. На самом деле Станислав Михайлович, став профессиональным писателем, остается по большому счету автором рыбацких рассказов, импровизатором, не очень-то озабоченным достоверностью излагаемого.
   Стремление выделиться из толпы — это у него, как говорится, на роду. С детства, прошедшего в Запорожье, он живет среди многочисленных родственников: братьев, сестер, родных, двоюродных, числом около двухсот. Ситуация многолюдия преследует его и на Колыме: друзей-приятелей по рыбалке, бане у него бессчетно. Бытие на миру предопределило привычку делиться не только куском хлеба, но и духовными ценностями. Понятие «коллективный разум» для Олефира — не пустой звук. С другой стороны, ему всегда приходилось выкладываться, для того, чтобы быть «пророком в своем отечестве». За что бы ни брался, он стремится стать лучшим: растить свиней в таежном поселке, рыбачить, строить избушки в тайге, играть в шашки, писать заметки в районную газету, мастерить самые удачливые снасти. Сочинять книги тоже начал на «слабо». Помнится, в курортном поселке Талая было, по меньшей мере, четыре автора, пишущих о природе и публикующих свои вещи в районной газете. Илларион Паничев выпустил таежную книжку для детей. Рукопись Александра Переверзева (бывший преподаватель музыки детского санатория), подготовленная к печати, не появилась в свет из-за того, что само издательство приказало долго жить. Перечитываешь ее спустя годы, и понимаешь, как вырос за эти годы Олефир.
   Курортный поселок Талая долгие годы был уникальным местом встреч, как фонтан в ГУМе. Кто только ни побывал там из писателей: Владимир Крупин, Глеб Горышин, Юрий Стефанович, Альберт Мифтахутдинов, Александр Бирюков, Антонина Кымытваль, Геннадий Ненашев, Петр Нефедов, Виктор Вяткин. Каждый что-то да присоветовал Олефиру. Поэт Анатолий Пчелкин, живший в райцентре Палатка, бывал чаще других, а с ним прозаик Виктор Кузнецов. Он себя представлял так: «Кузнецов из Палатки». Теперь он «Кузнецов из Владимира». Александр Черевченко ходил с Олефиром в тайгу: «Покажи, как ты ноги ставишь». У Александра Ивановича, объездившего всю область в качестве корреспондента областной газеты, а затем выпустившего несколько стихотворных книг, было, чему поучиться. Как и у Христофорова, сумевшего из собственной газетной подборки об оленеводах вышлифовать интересную очерковую книгу, издав ее в московском «Современнике». Кстати, за перевод книги Зои Ненлюмкиной, удостоенный литературной премии, Черевченко прозвали почетным эскимосом, и это обстоятельство повлияло на честолюбие Олефира.
   Маяковский писал, что ему путешествия заменяют чтение книг. Так и встречи Олефира с профессионалами немало дали в части писательского поведения. Это же своеобразный Литинститут в таежной глуши. Некоторые из встреч определили судьбу его книг. Вот такой житейский факт. Произведения Альберта Мифтахутдинова публиковались в Ленинграде, в «Гидрометиздате». Туда же он посоветовал тальскому учителю направить свою рукопись. Эффект превзошел все ожидания: книга «В краю танцующих хариусов» получила астрономический тираж 400 тысяч экземпляров.
   Таежник охотно показывает свои неоконченные вещи каждому, кто пожелает, от оленевода до руководителя области, терпеливо выслушивает мнения. Такой у него метод. Политические деятели и издательские работники из числа аборигенов, биологи, географы, охотники, бывшие зеки, учителя, которые по книгам Олефира учат детей любить Север, воспитанники санатория, где он работал, — проще сказать, с кем он не говорил о своих рукописях и замыслах. Разве что с одним магаданским зоологом, критикующим книги Олефира. Несмотря на резкий тон публикаций, писатель не в обиде, есть и в этих «ругательных» статьях рациональное зерно, а это, как теперь принято говорить, дорогого стоит.
   Вот в детстве я знал одного шахтера, попавшего в подземную катастрофу. О чем бы тот ни говорил, обязательно цитировал книгу Свистунова «Сердца в строю». Я ее специально потом прочитал. Ничего особенного. Не шедевр. И я поразился читательскому таланту моего соседа, умению до последней клеточки усваивать материал. В чем-то это портрет Олефира, с тем добавлением, что он умеет усваивать не только книги, но и житейскую информацию, с высочайшим коэффициентом полезного действия. У него талант к самообучению.
   Магадан, если смотреть из Москвы, совсем небольшой город, а если приехать из поселка, поражает воображение. Но и Талая, насчитывающая чуть больше тысячи человек, — крупный культурный центр, если возвращаться в него из тайги. Все относительно. Избушка в тайге, а их охотник построил немало, — тоже центр цивилизации. Да и сама тайга, как это следует из книг Олефира, полна людей. Каждая встреча значит гораздо больше, чем в городе, а порой может стоить жизни. Герой таежных книг готов прийти на помощь, да и за себя постоять.
   Но он никогда не был суперменом, как герои Альберта Мифтахутдинова, Олега Куваева. Подражал ли им Олефир? Но ведь они сами подражали Эрнесту Хемингуэю, и откуда-то, из партийных кабинетов, пришло словечко «хемингуёвщина». По настоянию друзей, Олефир прочел рассказы Хема и был разочарован. Разве это рыбалка? Будь американец Ник на Колыме, я бы показал ему настоящую ловлю форели!
   Познакомившись с новой книгой Олефира, невольно вспоминаешь Карлоса Кастанеду, таинственного писателя с другого континента, его дона Хуана Матуса, мага и воина, считающего, что люди, жившие в Новом Свете десять тысяч лет назад, так глубоко изучили вселенную и проблемы восприятия, что современный человек не способен даже частично вообразить себе их могущество. Между манипуляциями шаманов древней Мексики и шаманством эвенов и коряков в изображении Олефира невольно проводишь параллель, хотя это, казалось бы, совершенно разные миры. Перечитывая «Колымскую повесть» после книг гениального американца, с особым вниманием следишь за тем, как «наши» оленеводы слушали ворона и, держа перед собой потрескавшуюся в костре оленью лопатку, шли по ней, как по географической карте, чтобы отыскать отколовшуюся часть стада. Как разговаривали с мертвыми и вызывали снегопад. Есть какая-то общность материала, хотя не уверен, что Кастанеду Олефир уже прочел.
   Вспоминается рассказ классика об одном провинциале, который, сам по себе, открыл интеграл и пользовался им в расчетах. Может быть, два писателя, как физики Бойль с Мариоттом, независимо друг друга, приоткрыли новый, еще не тронутый пласт жизни? Археологи откопали на северо-востоке Азии стоянки людей 30-тысячелетней давности и считают, что отсюда предки нынешних аборигенов расселились, пройдя по Берингии, на территории Америки. Может, они и шаманство принесли с собой? Мировая литература в последние годы прирастает шедеврами из Латинской Америки. Может, и наш берег Тихого океана таит неоткрытые золотые россыпи литературных сюжетов?
   Еще не полностью изучен фольклор коренных народов Северо-Востока, но даже беглое знакомство с тем, что собрано питерскими учеными и уже издано у нас, в Магадане, многое дает для понимания внутреннего мира аборигенов. Поэзия северной сказки пропитывает страницы «Колымской повести». В них тот же космизм и необъятность, чувство отрыва от земли, которое охватывает тебя, когда бродишь по гребню сопок. Здесь тоже действуют хитрющая лиса, глуповатые медведь и нерпы, оборотни-волки. Ворон, создавший этот мир. Зафиксированные в фольклорных сборниках и, в общем-то, засушенные тексты в «Колымской повести» обладают яркостью репортажа.
   Описания тайги и тундры у Олефира отличаются «проницательностью и недилетантским знанием природы, которую он любит и о которой печется, которую будет защищать от браконьеров, чуть ли не рискуя жизнью. И будет звать нас к духовному величию, до которого сам уже дорос. А духовное величие для него — это понимание себя в природе, понимание того, что человек, хотя вроде бы и стоит во главе всего земного, но вовсе не есть господин и безотчетный владыка над ней, потому что сам является по Закону природы всего лишь ее частью». Сказано рецензентом Федоровым более двадцати лет назад, и за это время автор не утратил того, что было, а рос от книги к книге, осваивал новый для себя материал, новые подходы к его постижению.
   «В книге не очеловечивается ни одно живое существо, не придается ему ложных, сходных с человеком качеств, но и в то же время автор подмечает присущее им, заставляющее серьезно думать, что у «братьев наших меньших» есть и чувство прекрасного, и «свой разум», и свое чувство материнства, и рыцарство, как мы это понимаем, и жертвенность во имя других, и коварная хитрость. Есть качества, возвышающие их над человеком, — экологическая память, утраченная нами в процессе эволюции. Суть ее — в бессознательном умении рационально использовать окружающую среду, не принося ей вреда.
   Прочитывая страницу за страницей увлекательного путешествия по Колымской тайге и делая пометки в особо поразивших тебя местах, часто удивляешься тому, как же густо пишет автор. Олефир, безусловно, не только охотник и этолог, но и художник, профессионально владеющий словом. Книгу прочитываешь как произведение, в котором научная и художественная правда слиты воедино».
   Оценка первой книги дана будто бы на вырост. Но через короткое время автор радует новыми достижениями. Значительным рывком вперед была небольшая повесть «Росомаха — зверь серьезный», с которой началась дружба с московским издательством «Современник». Тогда герой Олефира перестал заниматься охотой, превратился в экспериментатора. Вообще-то он и ранее не предавался чистому созерцанию. Помните, в детстве: «сунь пальчик, будет зайчик». Что, росомаха не приручается? А куда она денется! Приручим! Был на Чукотке один поэт, царство ему небесное, из романтических бродяг, Олег Комаренко. Так он тоже в упряжку росомашку впряг! Такая же удаль, динамика, юмор.
   В первый день весны 1987 года в интервью Олефира, опубликованном в областной газете, говорилось (это можно теперь, с годами, понять) о зарождении «Колымской повести». (Окончание работы над ней автор датирует 1995 годом.) «Поглубже захотелось на все взглянуть. Ведь эта земля не сама по себе. Она сохранена народом. Когда я стал охотиться в тайге, сезонов двенадцать подряд выходил как охотник-любитель, я находил следы обитания, познакомился с оленеводами, со многими мы подружились. Я гостил у них, они у меня, в поселке.
   Поразительна веками отшлифованная организация труда и быта эвена-оленевода. Едет он на олене всегда с посохом, чтобы не упасть: у оленя шкура не прикреплена сухожилиями к скелету. У мужчин посох круглый, а у женщин рукоятка топориком. Потому что женщины приезжают первые, начинают ставить яранги и ломают этой палкой сухие нижние ветки лиственниц. Эвен костерок разведет — на ладони уместится. Он никогда не будет ловить три мешка рыбы. Не станет мусорить и банки разбрасывать консервные».
   Используя отпускное время, Олефир проводит несколько экспедиций, если это только можно так назвать, живет в тундре, в поселках, стойбищах. Промежуточным итогом этой работы стала очерковая книга «От Гижиги до Буюнды», наброски ее глав печатались в областной газете «Магаданская правда» и были встречены с интересом даже людьми, далекими от оленеводства.
   Где-то с 1986 года помнятся герои этих глав, дед Кямиевча и баба Мамма, дед Гарпани, пастух Ходьяло. Они должны быть незапятнанными, лишенными тени недостатков, — советовала одна осторожная издательская редактриса. Теперь это называют политкорректностью. Все помнили историю, когда обком велел рассыпать готовый набор монографии «Чукчи» Тан-Богораза. Там аборигены были показаны, что называется, дикарями, и как они не моются, и как личинок овода едят. Бруснику с нерпичьим жиром. Мало ли что. Могли обидеться. А у них, оказывается, свои методы гигиены, и памперсы они изобрели раньше, чем «белые»!
   Теперь цензуры нет, и в «Колымской повести» немало страниц, которые Анастасия, так называли цензуру социал-демократы начала прошлого века, могла не пропустить. Тут еще что важно: одно дело писать о людях с позиций холодного наблюдателя, и другое — любя. Тогда не обидно. «Если раньше обращал внимание на различия, то теперь нахожу все больше сходства с моим деревенским детством. Еду в санях с двумя пожилыми женщинами. И они каждый кустик, каждую лиственничку обсуждают, рассматривают, любуются, причитают, слезы на глазах. Я понял: это же им все родное. Каждую травинку наперечет знают. Я бы в своей деревне тоже каждый овражек узнавал», — говорилось в упоминаемом интервью.
   «Несмотря на то, что она была издана небольшим тиражом, ее прочитали буквально все аборигены Колымы и Чукотки. Прочитали и полюбили, — пишет старший инспектор по работе с коренными малочисленными народами Управления по связям с общественностью и национальным вопросам администрации Магаданской области Д.И. Коравье об очерковой книжке — и хотя героями этой книги были оленеводы из национальных поселков Гижиги и Тахтоямска, автор книги слышал слова благодарности от коренных жителей Олы, Рассохи, Омолона, Гарманды, Буксунды. Ведь быт, традиции и обычаи, вся жизнь пастухов оленьих стад очень сходны. И рассказано об этом с таким мастерством, с такой любовью, как до этого времени не удавалось ни одному писателю».
   Магаданская журналистка Татьяна Кушпель, анализируя творчество Олега Куваева и Альберта Мифтахутдинова, подметила одну любопытную закономерность: их герои на Севере начинают жизнь с чистого листа, зачеркивают «материковский период». Не балует подробностями «материковской» жизни и Олефир. Лишь конкурс городской газеты, объявленный к 40-летию Победы, заставил его откликнуться серией миниатюр о военном детстве. Между тем, биография его богата событиями. И постранствовал, и пережил он немало. Осваивал целину, охотился в Приморье. В «Колымской повести» есть вкрапления, позволяющие понять украинский и дальневосточный периоды его жизни. Приводятся они в диалогах в яранге и позволяют сблизить героев на уровне души. (Олефир нашел украинца и сделал одним из героев последней книги. Работая в оленеводческой бригаде, тот «записался» коряком, освоил тундровый образ жизни, женился на аборигенке и нажил с ней детей.
   Люди Севера, судя по публикациям биологов, «правополушарные», то есть, в отличие от «левополушарных», постигают мир не с помощью логики, а путем его художественного осмысления и очеловечивания. Любому художнику легче достичь с ними понимания. Тютчевское «умом Россию не понять», может быть, прежде всего относится к Северу. Правда, Афанасий Афанасьевич Фет писал: «У чукчей нет Анакреона, к зырянам Тютчев не придет». Но у чукчей, эскимосов есть теперь свои писатели, и знакомство с Антониной Кымытваль немало дало Олефиру. А вот у эвенов нет «своих» писателей. Тем более деликатной представляет свою роль русский писатель. Кстати, на семинар писателей-северян в Салехарде от Магаданской области ездил именно он, с рукописью «Колымской повести», и был там принят в Союз писателей России.
   Семьдесят лет назад известный советский писатель Илья Сельвинский, проживший несколько месяцев в Корякском национальном округе, был удостоен звания «Почетный друг ламутского народа». «Мне кажется, — считает Александр Бирюков, — что своей подвижнической деятельностью Олефир заслужил не менее громкое звание «Почетный друг эвенского народа».
   Это же праздник, когда разговариваешь со старой эвенкой, а она тебе напоминает мать! Хочется впитать от нее то сокровенное, что только она и ее собратья знают о природе, оленях, вороне, жизни и смерти. Изучить язык, ибо только с языком передается образ мысли, погрузиться в роль шамана, вдруг понять, что бубен лишь вместе с юртой становится музыкальным инструментом, пронимающим человека до самых печенок, до темных закоулков сознания, где живут духи, — все это так понятно и органично. И вот уже гость пробует вызвать снегопад, разговаривает с огнем, кормит его каплями водки, здоровается с сопкой, понимает язык ворона, собаки, оленя, и не всегда ведь нужны слова. Ветеринары вон тоже знают, где болит, хотя пациент, олень, бессловесен.
   Очерковая фаза понадобилась как промежуточное состояние в постижении материала, который дальше сам начал диктовать писателю форму романа-путешествия, с большим количеством героев, огромной территорией, равной нескольким европейским государствам, «вместе взятым», с глубоким проникновением в психологию и ответом на вечные вопросы бытия.
   Разительна разница с очерковой книгой. Текст ожил, приобрел новые краски, мотивировки, плавность, подробности, детали. Может быть, разница между газетой и книгой — тема для литературоведческой диссертации. Кстати, по творчеству Олефира уже защитила кандидатскую Людмила Александровна Давыдова, доцент Северного международного университета. Вместе с профессорами этого вуза А.Н. Фроловой, Н.Г. Волобуевой, методистами Института усовершенствования учителей Г.И. Труфановой и А.Н. Григорьевой она считает, что в книге «есть приключения, любовь, ненависть и человеческая доброта. И все это происходит на фоне тайги, сопок, оленьих стад и полных нерестящейся рыбы рек. Удивительно, что на сравнительно небольшом полотне повести автору удалось раскрыть такое множество событий.
   Герои повести реалистичны, запоминающиеся и узнаваемы читателем. У каждого свой язык, характер, прошлое, настоящее, будущее. Общее — великая доброта и бережное отношение к живущему рядом. Будь то человек, маленький таежный зверек или даже сопка. Все в повести живет, дарит читателю свое тепло. В литературе принято считать, что искусство хорошо писать состоит в том, чтобы хорошо чувствовать, хорошо мыслить и хорошо передавать. Отрадно, что «Колымская повесть» написана в соответствии с этим правилом».
   Каков человек и писатель Олефир? Лучший индикатор — дети, с ними он проработал десятки лет. Восьмилетняя Даша ошиблась, когда звонила маме на работу и попала к странному дяде, который сказал, чтобы она не боялась без мамы, и рассказал ей сказку. Потом она стала намеренно звонить ему, и каждый раз узнавала что-то очень интересное. Родители переполошились, мало ли что. Оказалось, телефонного дядю давно знают заочно. Давай встречаться, знакомиться ближе. Тем более что девочке задали сочинение по его книге.
   Уйти в природу, «как в брянские леса», для многих писателей советского времени означало уклониться от официоза, дежурных чувств, от умолчаний, полуправды. Был этот момент и у Олефира. С той поры, как упразднена цензура, он добавил в рукопись страницы о лагерном прошлом Севера. А что стоит выражение «соболь белку поел»? Акклиматизация соболя имела и негативные последствия, хотя сегодня соболя насчитывается 21 тысяча, и это самый распространенный пушной зверек, но охота на белку кормила кочевников во время их кругового маршрута, длиной более тысячи километров, а соболя они не употребляют в пищу.
   Добавилась и глава о преднамеренном убийстве, весьма экзотичном по замыслу и исполнению. Оказывается, герой книги, будучи мальчиком, чуть не убил чиновника, обидевшего отца. Вот и решил, спустя годы, стать «крутым», не давать спуску бывшему зеку Тышкевичу, вытеснившему рассказчика с охотничьих угодий. Убийство — не слишком ли это? Не ломает ли строй книги? Кстати, сам Олефир даже крысу, попавшую в ловушку в подвале городской квартире, несет живьем к мусорному баку, чтобы грех не брать на душу.
   Видимо, криминальные страницы дописаны, чтобы усилить мотивацию пребывания героя в бригадах. А есть ведь мотив неистребимого человеческого любопытства, охоты к перемене мест, характерный для русского человека, для украинца. Стремление на восток характерно для наших предков, дошедших без войны, без крови аж до Калифорнии. Не как движение англосаксов по американскому континенту со снятием 20 миллионов скальпов индейцев. (Кстати, американский кинематограф в последние годы активно разрабатывает тему гуманизма. Герои этих лент овладевают языком зверей, трогательно относятся к молодому пришельцу с другой планеты. У нас свой гуманизм, он как воздух, которым дышишь. Когда весь мир осознал ненужность и опасность войны в Ираке, российский многовековой опыт взаимосуществования православных христиан и мусульман был воспринят мировым сообществом как образец.
   Безмятежное поведение гостя в оленеводческой бригаде, его пристальное внимание ко всему, что там происходит, открытость не вяжутся с образом убийцы, который был бы сосредоточен на своем злодеянии и мало бы что видел и слышал. Помнится, я уже упрекал Олефира за то, что, преследуя браконьера в тайге, он на бегу умудряется рассматривать и травинки, и птичек. Здесь похожее несоответствие.
   В этой книге главное — не криминальная история, она о большой любви к людям, всему сущему, стремлении обнять сердцем иной образ жизни, цивилизацию, культуру, верование. Все это рассказчик воспринимает методом погружения. В том числе шаманство. Автор будто забывает о питающей русскую литературу духовности православия. Энергетика текста подпитывается от шаманства. Заманчиво побаловаться с чертовщинкой, как это делали Булгаков, Бодлер, Ницше. Современная ширпотребовская литература и американское кино наполнено этим ядом. Николай Васильевич Гоголь, допустивший чертеняк на свои страницы, как известно, покаялся к концу жизни. Возможно, и колымскому писателю, для овладения мастерством, стоит ответить на главные вопросы бытия?
   В 90-м году Олефир переехал в город, занялся политикой, стал депутатом, оставаясь писателем. Что такое законодательная власть в области в ту пору — это сотня романтиков. Спорили, горячась, строили планы, пока в октябре 93-го не прозвучали залпы в Москве. Потом политическая элита стала другая. Там уже нет места писателю.
   Осталось много газетных публикаций Олефира на острые темы, статей, написанных в рамках пресс-группы областного Совета. Этот материал, о магаданских политиках 90-х годов, пока еще слишком горяч, чтобы выливать его в литературные формы, а годы за плечами такие, что не каждый отважится осваивать компьютер и английский язык.
   Компьютер, правда, Станислав Михайлович освоил, «лазает» по Интернету. Работает, пишет, постигает новые для себя глубины, приступил к написанию второй части «Колымской повести». В Санкт-Петербурге издается его книжка для детей. У писателя «пенсии» не бывает. В последние месяцы активно публикуется в еженедельнике «Моя семья», и редакция называет его «достоянием СНГ».
   Его творческий потенциал далеко не израсходован.

Владимир Данилушкин.

 

вернуться

Прочитать книгу Станислава Алефира
«В краю танцующих хариусов»
на нашем сайте.