ЛЮДИ ГОРОДА ПЕЧОРА И РАЙОНА


© www.pechora-portal.ru, 2002-2006 г.г.
 
 
Иван Александрович Буйдов
 
 

   Это нынешняя молодежь, явно красуясь, небрежна характеризует себя: у меня, мол, один недостаток — денег.    Впрочем, понятие молодежь здесь трактуется довольно широко — убелённый сединами шестидесятилетний мужчина для него пацан. С 1910 года Иван Александрович Буйдов. Дети уж пенсионного возраста. Так что этого недостатка он лишен начисто.
   Пенсия нынче, если по старым меркам к тому же, вполне приличная, тем более ветеранам войны. А тратить деньги на 83-м году жизни особой нужды нет: хлеб да каша — пища наша.
   — К курению вот пристрастен. Так и не бросил. — Иван Александрович явно смущен. — За мою-то жизнь переживаний было множество великое. То репрессии, то война, то работа... Детей поднимать надо было.
   Помолчав, улыбнулся, опять смущаясь:
   — Причины-то всегда можно выискать. Привычка очень вредная. Но в мои годы что уже не недостаток, а удовольствие, Редкое. Поскольку ничего другого и не осталось.
   Мы сидим в его маленькой кухоньке, щедро залитой весенним солнцем. Очень чистенько у него, уютно, несмотря на аскетическую обстановку. Над обеденным столом прошлогодний календарь с репродукцией известной картины «Парад Победы». На пародистом жеребце гордо восседает маршал Рокоссовский.
   — Очень я его уважаю. Сейчас-то болтуны одни кругом. Языком болтать — не мешки таскать. Все в депутаты рвутся, к трибунам. О том, что сев, никто не знает. И не печалится.
   — Вы были коммунистом?
   — Ни в коем случае!
   — А почему не вступали? Или не удостоились чести?
   — Какое там! Звали, тащили, можно сказать. Но я через этих коммунистов сильно пострадал.
   Родился он на Вологодчине в Харовском районе. Семья-то, по русскому обычаю, из семи детей состояла. Отец (жены мужей там уважительно величали хозяином) крутился как мог. Только отсеялись — он на заработки в Архангельск. Убрали урожай — опять на подработки. Шестнадцать тогда Ивану стукнуло — ну, совсем мужик! Отпусти да отпусти, приставал к матери, к отцу поеду помогать. Три месяца там отработал. Вернулись они с отцом довольные своей работой. Но кто же позволит у нас безбедно, а значит, независимо жить?.. Пришли раскулачивать.
У кулаков Буйдовых, кроме шести сыновей да дочери старшей, на то время две коровы было да две лошади. Забрали все. До ковшика. Воду попить не из чего было. А домишко настолько худенький стал от старости, что отобрать его не решились. Наложили «твердое задание»: руби, отец, лес.
   — Сколько же это — твердое задание?
   — А никто того не знал. Только выполнишь — новое наложат.
   Уж как сыновей не прихватили тогда — никому не ведомо, а только уехал Иван в Мурманск, три брата их там работало. Вскорости из дома весточка поступила: пропадают совсем. Двадцать седьмой год то шел.
   Порешили братья, что ехать домой младшему. Иван переступил порог родительского дома, ахнул. Их сильный, кряжистый отец едва живой, исхудавший до неузнаваемости, в каком-то тряпье лежал на полу. Койки-то тоже отошли к раскулачивавшим.
   — Ох и боевой он был, на работу жадный, — воскликнул Иван Александрович. И руки непроизвольно затряслись, глаза затуманились, — Что же с ним лесоповал сделал! За что его так... Ведь казалось, сноса не будет.
   — И решил я его отправить в Архангельск. Может, у знакомых переждет, отлежится.
   Отправил — и больше уже никогда не видел. Мать поехала через неделю проверить, как он там устроился. Ушла днем на поезд, а ночью детей забрали. Одному брату восьмой год шел, другому четырнадцатый, только Иван постарше был. Ночь всю и шли в сельсовет — это семь километров, полураздетые, с постели поднятые. Посадили в холодный сарай под замок, а следующей ночью этапом повели в Харовскую. Погрузили там в вагон, опять же ночью, как опаснейших преступников, и в Вологду, и тюрьму. Мать в это время возвращалась от отца — её с дороги и забрали, к детям присоединили.
   И привезли вот сюда, на Север. Мать в Лыже оставили. Тиф у нее начался, через два месяца она умерла. А дети, три брата, в Песчанке остались. В 36-м только восстановили в правах.
   — Как же не предлагали в партию вступать, еще как и предлагали. На фронте замполит не раз подходил. Ты что это, Буйдов, несознательный такой. Я все отмалчивался. А потом командир орудия говорит, что ж ты выделяешься? Все вступают, а он в кусты. Ему-то я честно сказал, что родители в репрессиях погибли. Он человек был, все понял. А политрук на дыбы — как же мы тебе непартийному да сыну репрессированных орудие доверяем?! Я говорю: да забирай, я и с пулеметом повоюю.
   А вообще-то надо было вступить. Легче жить было бы. Партбилет — это ведь как хлебная книжка, талон на меньший спрос. Что непартийному нельзя, то коммунисту можно.
   Дети зато партийные... Но я в их судьбу не вмешивался, нельзя этого делать. Я правильно, наверное, их воспитывал. Теперь говорят: спасибо, папка.
   А партия нужна была. Ведь это власть. Царя нет, бога нет, партии нет — это как сейчас, значит, нет хозяина. Анархия. И никто не работает. Где сейчас искать справедливость, защиту? Раньше хоть в горком пойдешь и пожалуешься. А теперь?
    В 82-м, к примеру, это уж мне за семьдесят перевалило, пошел я к Макееву. Домишко свой я сразу после войны построил. Маленький, шесть на шесть. Жизнь-то прожили и в нем. Я всю жизнь прорабом в пароходстве был, потом в порту. Весь Канин, считай, построил. А тут уж невмоготу стало печки топить, воду таскать.
   Макеев-то мне и говорит — вставай в очередь. Сами знаете, сколь стоять нужно у нас в очереди за квартирой. К ста годам как раз бы и получил. Пошел я в исполком. Там тоже самое говорят, все понимают, все сочувствуют и совет дают: вставай в очередь и жди. Сел я тогда и Брежневу написал. Леониду Ильичу.
   Через две недели приходит ко мне человек. Юристом назвался. Что, спрашивает, писал. Я подал копию, документы свои показал, награды за войну. Он говорит, пока никуда на обращайся, а жди ответа. Еще через неделю пришел сдает: дом мой оставить за мной, как дачу, а квартиру срочно дать. Вот так я получил квартиру, когда хозяин-то был. А теперь кто за хозяина?
   Получил квартиру правда, плохонькую. Без ванной. Ну уж какие сам строил (Иван Александрович тут улыбнулся хитровато, мигнул), такую и получил. Хрущевку, как тогда говорили. А уж потом горисполком улучшил, так сказать, условия, вот эту выделил.
   Да... несчастливой квартирка оказалась — старушка тут меня покинула. Здесь, в Коми, мы с ней и познакомились. Ее семья тоже репрессирована была. Меня как только в правах восстановили, так мы и поженились. Семерых детей нажили. Опять Буйдов хитро щурится: неграмотные оба были, дескать. У Маруси — два класса, у меня — четыре.
   Ну да ведь образование ума не прибавляет. С начальной-то школой он всю жизнь на инженерных должностях проработал. Может, работал бы гораздо дольше, да стыд замучил приписки делать. Мода тогда такая пошла. Пусть хоть полнормы сделает, пусть только на работу выйдет, а ты ему рабочий день ставь на всю катушку или он уйдет на другое предприятие.
   Сам-то Иван Александрович всю жизнь на одном месте. Но всю жизнь и совмещал, подрабатывал: прокорми попробуй такую семейку. Что такое выходные да праздники ему и не ведомо. Нет, конечно, отмечал, не без этого и чисто по-русски отмечал, в общество трезвости вступать никогда не помышлял, и праздновал какие-то дни и даты, но всегда работа — на первом месте,
   — Трудно одному-то?
   — Что уж тут говорить... Женщина из собеса приходит раз в неделю, пол моет. А вот со стиркой худо совсем. Я прежде в прачечную белье носил. Потом у них пожар случился. Два комплекта белья сгорели, мне и вернули за них тринадцать рублей.
   Дети-то у меня хорошие, все к себе зовут. А мне стыдно как-то обузой быть. Они ведь и сами уже пенсионного возраста. Уж как-нибудь сам. Ночами только сильно плохо. Так руки ноют, ноги, не знаю, куда их и девать.
   Варю еду-то сам, раз а неделю, бульончик. Чай пить люблю. Соберусь с силами и в магазин схожу.
   — А из пароходства или порта порта вас приходят с праздником поздравлять? Ведь скоро День Победы...
   — Нет, никогда не были.
   — Льгот-то нынче у ветеранов войны полно. Товары дефицитные им по очереди положены...
   — Не, я никогда не пользовался. Знаю, бессовестных полно, только ветеранский книжкой и трясут. Я единожды, верно, помоложе был, так в очередь записался на стиральную машинку. С бельем тяжело старику управляться, а старуха четыре года с постели не вставала. Потом еще раз сходил узнать, скоро ли очередь движется. Так оказалось, что списки утерялись. Это ж надо то и дело ходить, надоедать, унижаться, тогда, может и выделят. Нет, мне стыдно ходить выпрашивать.
   А войну-то я ох как помню, каждый день, каждый час. Все мелочи, все отчетливо, вроде как сейчас происходит.
   — Иван Александрович. а если б жизнь снова начать?
   — Много можно бы по-другому сделать. Но ловчить надо было, хитрить, крутиться. Мне это до сих пор противно, не люблю болтунов и крученых. И здесь, в ссылке, на поселении можно было ловко устроиться и жить без забот. В партию бы вступил — многих седых волос избежал бы. И на войну можно бы не ходить — способов избежать этой чести много было, и рядом со мной пользовались ими умело. И на передовой можно бы не быть, а в обозе устроиться. Ведь это врут, что всю войну прошел и все на передовой был, без единого ранения. На передовой один одни сутки бывают, а там или убьют, или покалечат, ранение на всю жизнь. У меня пять ранений, все серьезные. Через них вот и мучаюсь ночами. Последний раз ранили под Берлином. Там и брат мой погиб. А всего-то четырех братьей война забрала.
   Благодарность от Сталина имею. От 6 марта 1945 года за взятие Грауденца.
   Многое можно бы по-другому. Зато теперь мне спокойно и совесть чиста. Сейчас вот жизнь не понимаю. Я как начну вспоминать, сокрушаюсь: ведь всё отдали, всё погубили... Власти нет. Хозяина. Все рушится.
   Да, да, праздник на носу, День Победы. Так что он мне, праздник этот? За хлебом бы до магазина дойти...
   Я вот 11 мая жду. Старухе година. Дети все приедут. Это праздник.
   А еще деревню свою вспоминаю. Жалко мне деревню. Потому и снится часто. Родина...

Л. Горбачёва.
© "Речник Печоры", 9 мая 1992 г.

Имя Ивана Александровича Буйдова занесено в Книгу памяти Республики Коми. Т о м V

 

вернуться