ЛЮДИ ГОРОДА ПЕЧОРА И РАЙОНА


© www.pechora-portal.ru, 2002-2006 г.г.
 
 
Мария Григорьевна Грицук
 


 

"В деревне под Брестом"

   Густая сентябрьская ночь окутала черной шалью застывшие за окном деревья и кустарники, принакрыла продрогшую от дождей землю. Свет одиноких фонарей разливал вокруг слабое ртутное сияние. Изредка мелькнет вдалеке фарами курсирующий автобус и тут же исчезнет, оставив позади себя плотную, тревожную темноту. Медленно движется стрелка по циферблату часов, отсчитывая томительные часы рабочей бессонницы. Давно уже отложена в сторону раскрытая роман-газета, взгляд пожилой женщины, кажется, устремлен куда-то за стекло окна. Глядят и глядят, будто и не мигаючи, усталые в напряжении глаза, но... не за окно, а далеко-далеко в прошлое белорусской маленькой деревушки Тумин под Брестом, где когда-то она появилась, на свет. Родная деревенька со всеми ее шестьюдесятью домами располагалась на побережье р. Пульвы (где купались, ловили раков и рыбу), в двух шагах от границы. В ее тихие звездные вечера нередко слышны были мелодии песен с «той» стороны, то есть со стороны Польши. Надо сказать, в деревне очень многие не только понимали, но и хорошо разговаривали на польском языке, поскольку ранее Западная Белоруссия находилась под властью Австро-Венгрии.

ПОД ПЯТОЙ ВРАГА

   Одну из таких ночей нежданно вспороли фашистские полчища, двинувшие на мирные русские селенья в направлении Киева, Смоленска и Ленинграда всю стальную мощь. Именно Белоруссия приняла на себя первые, внезапные, жесточайшие удары. В результате стремительного марш-броска войска напавшей на СССР фашистской Германии через пять дней, уже 27 июня 1941 г., были под Минском, а 16 июля, захватив Смоленск, неудержимо рвались к самой Москве. Казалось, исход сражения уже решен. Но... Благодаря безмерному мужеству, отваге, стойкости советских людей, не жалевших жизней во имя спасения Родины, до окончания войны и Великой Победы не фашистов, а советского народа было еще долгих четыре года.
   Война началась в 4 часа утра, а уже в 10 по дороге маленькой деревушки, оказавшейся на пути к Бресту и далее — к Минску, появились немецкие мотоциклисты с закатанными рукавами, следом шли самоходки, танки с фашистской свастикой... Поначалу местные жители даже не придали значения этому: учения что ли проводятся, маневры какие? Вся детвора, в том числе и Маня Грицук, с большим любопытством разглядывали проносившиеся в клубах пыли колонны. Повыгоняв людей из лучших домов, немцы размещали где кухню свою, где конюшню для содержания лошадей. Оставшимся без крова жителям деревни приходилось со своими большими семьями «обживать» сарайчики, амбары, летние кухни... В течение трех лет длилась здесь фашистская оккупация. Только и слышались отдаленные раскаты бомбардировок да гортанное: «Матка! Яйки, млеко дать!». Ловили кур, поросят. Помнится ей, кабанчика у соседки забрали. Полдеревни бежала та следом: «Пане, отдайте!», до тех пор, пока верзила не выхватил пистолет с угрозой убить.
   Надо признать, в те годы оккупанты не очень-то досаждали — все страшное началось в 1944-м. Одни, уже крепко потрепанные немецкие части, отступали, другие, свежие, отборные, прибывали. Немцы окопались за речкой, русские шли из-за железной дороги, деревня — посредине. Именно здесь предстояло сражение —- судьба ее была решена. Ранним летним утром, часа в 4, заполыхали жарким огнем первые дома деревни. До этого был выгнан на улицы скот, взрослые и дети успели заранее уйти километров за 13 в освобожденные от противника деревни за железной дорогой. С неделю «гостили» у незнакомых людей, поделившихся кровом и хлебом с, казалось бы, чужими людьми. Помнится, у одного хозяина так много людей собралось, что он вынужден был всю картошку на огороде выкопать (что интересно: сейчас, в нынешнее время, пустил бы кто за двойные-то и железные двери? Накормил бы терпящих бедствие? Вряд ли...).
   — Освободили нас, — вспоминает Мария Григорьевна, — в конце июля 1944 года во время мощного наступления наших войск в Белоруссии. Вернулись мы в свою деревню, от которой остались... пепелище да три обгорелых, но уцелевших домика. Тревожно мычали коровы, не находя своего жилища, блеяли, бестолково носились овцы... До сих пор помнится — не забыть.
   Первое время семья Грицуков разместилась в случайно не сгоревшем доме сестры Маниной мамы. В тесноте — не в обиде. Еще одна красноармейка там жила — мужа на фронт взяли. Через неделю — и Маниного отца — Григория Михайловича. Больше она его не видела — погиб под Варшавой.
   Осталась его жена Анна Тимофеевна с пятью детьми, которых надо было кормить. Голодали, мороженую картошку подбирали... «Не скрою, — рассказывает Григорьевна, — и милостыню просить приходилось. Я, тогда девочка 6-7 лет, и еще одна подружка ходили за 2—2,5 км. Насобирали по нескольку картошин, хлебушка, пошли обратно и... заблудились. Стоим, плачем, не знаем, куда идти. Тут мужик идет какой-то: «Вы чего плачете?» — спрашивает. Ну и показал, как домой добраться. Оказывается, совсем не в ту сторону шли. Мама тоже не раз ходила по деревням, где жили лучше

ПОСЛЕ ОККУПАЦИИ

   В 44-М, после освобождения от оккупации, своей школы еще, естественно, не было — ходили в соседнюю. Через два года один из оставшихся домов заняли под школу. Одежды, обуви не было: в сентябре, когда еще не так холодно, дети ходили в школу, а потом — нет. Поэтому первый класс проходили... за два-три года. Редкие учебники переходили друг к дружке, тетрадей вообще не было — писали на газетах меж строк и на оборотной стороне плакатов. С 5-го по 7-й класс ходили учиться в другую деревню. Потихоньку отстраивались. Лес давали бесплатно, срубы ставили людям, а остальное возили все сами: бабы да подростки — мужиков не было. Только через шесть лет перешли в свой дом (кухонька да комнатка). Иван, старший брат, уже хозяином в ту пору был; до войны оконченные два класса — вот и вся его грамота. Мама, Анна Тимофеевна, в колхозе телятницей работала, что называется, день и ночь, да ничего не получала. Это сейчас всему и вся «свобода», а раньше за украденный колосок судили — попробуй возьми! Обещали зерном выдать — не тут-то было: то с государством рассчитаться надо, то непогода разгуляется... дожди, убирать нечем, зерно гниет... В 1945— 1946 годах — опять напасть: засуха одолела. Земля в огородах перепахана снарядами да танками. А тут еще налоги душили: как хочешь, а мясо, яйца, зерно, шерсть поставляйте. Ведь, по существу, ретивых карьеристов-буквоедов, прикрывавшихся Советской властью и партийным билетом, типа Полипова из «Вечного зова», и тогда хватало по самое «не хочу». Придут, требуют, руками машут: дескать, директивы партии выполнять надо! А что семье есть, вопрос вроде бы и второстепенный. Не забыть Григорьевне эпизод: пришел председатель сельсовета Коровай, налог зерном требует. Мама отказалась. Чем, мол, детей кормить буду? Он возмутился, сам полез на чердак, где полмешка ячменя хранилось. Мама кричит: «Не дам зерно, изверг!» Тот ее с лестницы ногой пнул. Падая, оказалась рядом с вилами, схватила их и на него: «Заколю, как собаку, а не дам зерна!». Крик, слезы... Тут пограничники мимо шли с начальником заставы. Последний выхватывает пистолет и на председателя: «Ты с кого берешь, гад?! Застрелю!» (Для справки. Ячмень мололи в жерновах — получали крупу, из нее и из мякины пекли лепешки).
   Всего хватило сполна: с 15 лет пошла работать. Сначала — на железную дорогу (временно) — насыпали полотно под укладку шпал. Выстроят всех: «Ну, пионеры, вперед!», а мы уж тогда в комсомоле были. Затем на стройке — раствор, кирпичи, песок носили да на машины грузили; двадцатилетней устроилась на хлебозавод в райцентре Высокое Брестской области, да и «задержалась» там, считай, на 10 годков.
   Тогда уже дело-то при Хрущеве было: подсобные хозяйства ликвидировались. Хлеба крайне не хватало. В магазинах за ним — очереди, как в Мавзолей, с ночи стояли. Хлеб выпекался по норме; в муку для его выпечки добавляли ячмень, горох, кукурузу. Закончат девчата свое дело, на подоконнике сидят, ногами болтают да песни поют — молодость! Песни петь — это хорошо, а вот соберутся домой — в магазине хлебом уж и не пахнет. С работы взять нельзя — запрещается. Директор наставлял: «Это же государственное! Нельзя разбазаривать. Идете на работу — берите, скажем, огурчик, сало и... кусочек хлеба». Сказали тогда ему: воровать будем. Тут только пошел навстречу: выписывали накладную на всех (каждому по буханке), а деньги платили в магазине.
   В семнадцать девических лет повстречала скромная девушка Маня свою первую любовь по имени Николай. Ждала его три года, пока служил в армии, слали друг другу тёплые письма и лишь в 26 лет сыграли долгожданную свадьбу...

В ПЕЧОРЕ

   Прошли годы... Увез молодую жену Николай в далекую Печору, где жил его дядя. С 1972 года жизнь начала новый отсчет, помечая памятными вехами тот или иной период. Без малого двадцать лет отдано было Печорскому хлебозаводу, где Мария Григорьевна трудилась в должности тестовода. Порою приходилось и мешки с мукой таскать.
   — А что? Грузчиков не было?
   — Давали иногда в помощь солдатиков-мукосеев... Вроде бы ни при чем национальность, но вот русские, таджики, казахи работящими себя показали, а грузины, армяне, азербайджанцы с ленцой оказались, старались увильнуть. Работа не ждет, шевелиться надо, а пришлют иной раз таких тощих да маленьких — за мешками не видно... Плюнешь и сама тащишь.
   Седьмой десяток разменяла нынче Мария Григорьевна. Не однажды в долгие вечера, словно кадры из когда-то увиденного фильма, проходили в памяти картины давно минувших дней — маленькие радости, которые по пальцам перечесть, горечь незабываемых утрат: смерть матери, троих братьев — Михаила, Анатолия и Николая — и мужа. Согревают ее лишь вставшие на ноги взрослые дочери Тамара, Ирина с зятьями и внуками да письма из Белоруссии, где по-прежнему в родной деревушке живет с семьею ее старший брат Иван Григорьевич Грицук.
   Да, позади долгая, вовсе не усыпанная розами жизнь. Немало обид нет-нет да и червоточат душу. Ну, а сейчас как будто бы и грех жаловаться: на жизнь хватает, слава Богу. «Вот только, — смеясь, заключает беседу Григорьевна,    — не мешало б, чтоб пенсия побольше была! С 15 лет ведь от звонка до звонка, как говорится, а о достойной пенсии только мечтать приходится».
   Едва войдет, бывало, бабушка Маня в квартиру, а тут звонок — зять Руслан на проводе: «Вам, мол, там «гуманитарную помощь» прислали, посмотрите». Откроет холодильник — и руками всплеснет: «Вот это да! Ну, угодил зятек!..» Забота — она всегда радует. Хорошо, когда в семье все по-людски, когда молодость щедра на уступки, а дома ждут близких добродушные бабушки со стопкой аппетитных блинов, столь любимых внучкой Олесей...

Надежда Еременко.
© "Печорское время", вторник, 13 января 2004 года

 

вернуться