ЛЮДИ ГОРОДА ПЕЧОРА И РАЙОНА


© www.pechora-portal.ru, 2002-2006 г.г.
 
 
Галина Борисовна Носова

 

 

    «Вы знаете, а я до сих пор много ем и очень люблю хлеб. Хлеб для меня — всему голова. Я испытала и бомбежку, и артобстрел, и холод, и отсутствие воды, но самое страшное, что было в блокаде, — голод», — говорит пережившая ленинградскую блокаду Галина Борисовна НОСОВА.
    В год начала войны она была 12-летним ребенком, однако о событиях тех далеких дней Галина Борисовна рассказывает в таких подробностях, будто все происходило недавно.

   — Летом 1941 года наша семья отдыхала в Лахте. 22 июня в 13 часов Молотов по радио объявил о начале войны, и вечером того же дня мы вернулись в Ленинград. Жили мы в коммунальной квартире рядом с Невским, сейчас это Большая Морская улица, то есть в самом центре города.
   В июле-августе 41-го еще не было ни голода, ни бомбежек. Немцы вели лишь артобстрел. Случалось, что снаряды попадали в автобусы с людьми.
    Мать моя по приезде отправилась копать окопы, отец пошел в защитники Ленинграда, а я была предоставлена сама себе. Лето в тот год стояло жаркое, и я босиком гуляла по городу. И вот в конце июля иду в районе Мойки и вижу, как два вооруженных курсанта военного училища ведут парня в милицейской форме. Парень такой красивый, смуглый, высокий. На фуражке у него голубой герб СССР, в то время как у наших милиционеров была звездочка. И форма у него какая-то перешитая. Я догадалась, что это немец, диверсант. Я и бегущие рядом мальчишки стали кричать ему по-немецки (мы в 5-м классе изучали этот язык), а он и бровью не повел. Шел с такой гордой головой. Курсанты повели его на Литейный, в Главный штаб НКВД. Оказалось, он спустился на парашюте в один из переулков района Мойки, и кто-то его заметил.

* * *
   В августе 41 -го с хлебом в Ленинграде было хорошо, даже можно было купить белый батон, однако никто продуктовые запасы не делал: во-первых, денег не имелось, а, во-вторых, это вызвало бы подозрения. Продовольствие из магазинов исчезло к сентябрю. 8 сентября в 19.37 начался страшный обстрел. Затявкали зенитки, лучи прожекторов освещали небо. Всю ночь немцы, не переставая, бомбили город так, что, казалось, он вставал на дыбы. Разбомбили Бадаевские склады, где в основном имелись запасы муки и сахара. В этот день фашисты замкнули кольцо блокады. И с этого дня ежедневно в 19.37 объявлялась воздушная тревога.
   8 сентября резко снизили норму хлеба и до 13 ноября ее снижали 4 раза. К 20 ноября ежедневная норма хлеба для иждивенцев (а их было большинство) составила 125 граммов, для рабочих — 250. Если бы вам сейчас дали тот хлеб, вы бы его есть не стали. Тяжелый, сырой, пахнущий карболкой (ею смазывали формы для выпечки), для нас, блокадников, он казался вкуснее всякого пирожного, и мы только и мечтали съесть по окончании войны буханку хлеба.
   Иногда к хлебной норме давали чуть-чуть крупы. Норму же прибавили в 20-х числах декабря, когда армия Федюнинского взяла Тихвин. Сначала прибавили до 150 граммов, затем до 175-ти. Хлебную карточку давали на 5 дней. Некоторые съедали пятидневную норму за раз и умирали.
    Помню, сидим мы на уроке в холодной школе (дело было в конце ноября — начале декабря 41-го года). Я сижу у окна, а передо мной сидит маленький мальчик Володя. Напротив него — учительница. И вот она говорит: «Володя, я обещаю, что после войны куплю тебе дюжину пирожных». А он молчит. Мы смотрим, у него на парте лежит 125-граммовый кусок хлеба. Учительница опять: «Володя, я тебя прошу, убери хлеб. Ты видишь, никто не может заниматься». Он отвечает: «Я не могу. Я свою норму съел на несколько дней вперед. Если я этот кусок положу в парту — съем, а если он будет передо мной — не съем». Она все же уговорила его хлеб убрать, а на следующий день и после мы Володю не видели. Он съел хлеб и, видимо, умер. Хотели к нему сходить, но он был не из нашего района, и никто не знал, где он живет. Да и как пойдешь, если ноги от голода еле ходят.

* * *
   В июле 41-го решили эвакуировать детсады и детдома. Нашу школу прикрепили к какому-то детсаду, а нам, школьникам, велели собираться в эвакуацию. Однако я из Ленинграда не уехала, не захотела. Тогда еще не бомбили, и хлеб в магазине можно было купить. 1 сентября я пошла в школу и не встретила там ни одного одноклассника. Детей эвакуировали под Псков, Новгород, Тихвин. Наших вместе с детдомовцами отправили под Тихвин, а его взяли немцы. Потом кто-то ездил узнавать и говорили, будто гитлеровцы для своих раненых брали у детей кровь. Тихвин находился под фашистом с сентября по декабрь 41 -го.

* * *
   Школа наша находилась на углу проспекта Майорова и Дворцовой набережной. У ее парадного входа стояли два каменных льва. Как-то в конце ноября начались страшный артобстрел и бомбежка. А я в это время рвалась домой, так как мать пришла с окопов и принесла несколько картошин. Иду на выход, а меня учительница держит, не выпускает. Потом, когда стало утихать, я вырвалась и вижу кровь, и у одного льва нет хвоста. Погибли двое ребят, не успевшие спрятаться. Если б меня не остановила учительница, я бы тоже погибла.

* * *
   Подростки из нашего района поднимались на крыши домов и там тушили зажигательные бомбы. На крышах стояли бочки с песком, зажигалки мы брали щипцами и в этих бочках тушили. А потом нас перестали пускать на крыши. Во-первых, один парнишка взрывной волной разбился насмерть. Во-вторых, с крыши соседнего дома кто-то из ребят за кусок хлеба пустил зеленую ракету, тем самым подав сигнал немецкому самолету. Авиация ведь в то время летала вслепую. Шпили Петропавловки, Адмиралтейства, купол Исаакия были покрашены под цвет облаков. Кроме того, над городом висели аэростаты воздушного заграждения, так что самолетам было очень трудно сориентироваться. Мы жили в центре, в нашем районе находились главпочтамт, штаб, другие стратегические объекты. Парнишка подал сигнал, после этого наш район бомбили. Мальчика этого мы больше не видели.

* * *
   Зима 1941-1942 г.г. была очень холодная. Холода стояли страшные. Люди устанавливали в квартирах буржуйки и топили их чем могли. Электричества в городе не было, канализация не работала. В конце февраля 42-го во всем Ленинграде полопались'водопроводные трубы. По этой причине встали хлебозаводы. Комсомольцы и моряки долбили лед на реке и тянули шланги к хлебозаводам. Люди вставали в цепочки и передавали друг другу ведра с водой. За время простоя хлебозаводов умерло очень много ленинградцев. Люди падали в голодный обморок и погибали прямо на улицах. Идешь, а из сугробов то рука торчит, то ноги. Помню, умер сосед по коммуналке. Его труп долгое время лежал в ванне.
   В апреле мы, ленинградская детвора, выскочили на улицу погреться на солнце. Видим, едет грузовик. Мне показалось, что он нагружен поленьями, я и говорю: «Вот бы одно полешко нам скинули!» А знакомый мальчишка отвечает: «Да ты что?! Это же покойники». Я пригляделась и точно: в кузове грузовика стояли голые мертвые люди. В апреле человеческие трупы стали с улиц подбирать. Город приводили в порядок. В мае 42-го Ленинград, помню, был очень чистый.
   В мае же учительница ботаники водила нас в ленинградские сады, где мы собирали лебеду и заячью капусту себе на прокорм. Мама из лебеды делала лепешки, а готовила она их на олифе. Ели также студень из столярного клея с добавлением желатина. Весной 42-го с едой стало получше. Карточки наши прикрепили к школе, где на обед давали суп и вермишель с тефтелями из конины. Это уже был не голод.
 

Записала Татьяна НИКОЛАЕВА.
© "Печорское время", воскресенье, 7 мая 2006 года

 

вернуться