ЛЮДИ ГОРОДА ПЕЧОРА И РАЙОНА


© www.pechora-portal.ru, 2002-2006 г.г.
 
 
Филипп Герасимович Прокшин
 
 
 
 

Военные эпизоды

   В фондах краеведческого музея хранится фотография с изображением молоденького солдата. На обратной стороне снимка запись: «1943 г. июль. П. Порошино Кировской обл. Перед отправкой на фронт. Запасной 71-й стрелковый полк».
   Запечатленный фотографом будущий боец — Филипп Герасимович Прокшин. Сейчас ему 83. Он приглашает меня в комнату, предлагает присесть и рассказывает о войне то, о чем не прочтешь в учебниках и не увидишь в кинофильмах. Он повествует горькую солдатскую правду, а я, слушая фронтовика, думаю о том, что время меняет не только внешность людей, но и их нравы, ибо молоденькому солдату с фотографии военных лет всего 17, и он идет сражаться за Отечество, а нынешним 17-летним нельзя гулять по ночам — маленькие.
   Он говорит, и я явственно вижу, как невысокий, щупленький мальчишка в составе группы призывников из 40 человек идет по занесенной глубокими снегами тропе из Усть-Цильмы в Ираель, чтобы там вконец измокшим и отощавшим сесть в теплушку, которая отвезет его в Котлас. Из Котласа путь призывника проляжет в Киров, оттуда — в Порошино, где Прокшин за полгода получит военную специальность пулеметчика.
   А летом 1943-го в составе воинского формирования он совершит еще один марш-бросок. На фронт. От станции Отрожки, что под Воронежем к Днепру. Чтобы вражеская разведка не обнаружила движения войск к линии фронта, идти он будет только ночами почти месяц, таща на спине станковый пулемет (иначе собьешь прицел), питаясь подобранной кукурузой и подаяниями, отдыхая в степи. И когда новобранцы, сгноив ноги и ободрав до мяса спины, почти дошли до Днепра, немец, не дав передохнуть, устроил им боевое крещение.

Первый бой

   — Плацдарм перед Днепром. Немцы, сволочи, всегда занимали хитрые позиции — на возвышенности и чтобы между ними и нами труднопроходимое место было. Они лучше отойдут, но займут высотку. А наши — нет. Лишь бы вперед! Вот и перед Днепром немцы били с высоты и из-за болота. Я мелко окопался. Во-первых, сил не было, во-вторых, думал, мы наступаем. Что я чувствовал во время боя? Страх. От страха в землю зарывался, хотел зубами ее грызть. Немцы так били из шестиствольных минометов! А они начинены сиренами, у них вой душераздирающий! Старые фронтовики не выдерживали. А мальчики необстрелянные! Хотелось вскочить, а немцам того и надо.
   Мальчики сходили с ума. У одного оторвало руку. Он кричал: «Мама, где моя рученька?! Мама!» Я и мой земляк Лева Карманов были первыми номерами в пулеметных расчетах. В расчете 5 человек. Ко мне вторым номером поставили красавца блондина из военного училища. Он затосковал. Смерть почуял. Я ему говорю: «Окапывайся, Нуждин». — «А зачем?» — «Окапывайся. Я все-таки стальным щитом закрыт, а тебя могут срезать». — «Это не на учениях. А потом меня все равно убьют или ранят. Мне несчастливый сон снился». Я говорю: «Это как ранят». Начали вести огонь по немецким позициям. Нуждину снайпер попал в лоб, и часть его затылка вырвало. Я рассвирепел, Нуждина отодвинул, поднялся, стал матюгаться и зверски стрелять из пулемета. А пуля — раз по щитку. Пулемет и развернуло. Я гимнастерку рванул. А Лева говорит: «Ты не хорохорься, не матюгай их. Без толку. Их надо крадучись, тихонько, умело сторожить и короткими очередями расстреливать». Лева-то с 12 лет в тайге охотничал.
   Потом снайпер попал в шею другому парню. У него вырвало мясо. Позвонки белеют. Он ползает, стонет. Ему вдобавок — разрывной пулей в мягкое место. К нему пополз санинструктор — такой красивый мужчина в наградах. Зачем он все награды нацепил? Он подполз, а лежа же не будешь бинтовать. Ну и привстал на колени. Снайпер и дал ему в висок — затылок оторвало.
   Еще был парень Любимов. Он крыс и человечину поел в Ленинграде. Любимов ошибочно вышел ночью в наш полк. Перепутал. «Ладно, — говорит. — Я пока у вас повоюю». Лег на пулемет и уснул. Я думал, его убили. Шум, вой, дым, гарь, а он спит. Потом проснулся. «Я что? Я сейчас!» Выкатил пулемет на холмик. Немец как из шестиствольного миномета залпом выстрелил — и Любимову в печень. Он стонет.
   Пулеметы в бою должны находиться на расстоянии 10 метров друг от друга. А у нас с Левой — 4 метра. Скучно нам. Ведем мы огонь по врагу, Лева и говорит: «Я вычислил снайпера» — «Где?» — «Он под копной». Снайпер этот только в меня 3 раза саданул. Хотел в прорезь попасть, а попадал в щиток. Я говорю: «Давай по нему зажигательными. Он гореть будет». Как с двух пулеметов дали по копне! А их, оказывается, двое. Выскочили. Бегут. Я говорю: «Ножницами будем бить». И пополам их расстреляли.
   Потом пришли командир взвода и комсорг батальона. У немцев затишье. Обедают. Комвзвода подполз к пулемету Карманова, пострелял, после чего комсорг расписал в дивизионной газете утренние события: мол, комвзвода снайпера вычислил и расстрелял. Его представили к награде. Стали разбираться. А Лева сказал: «Перестаньте. Разве я убил, чтобы мне дали награду?! Я убил, потому что они убивают!»
   После боя, ночью, еду привезли. Рис с мясом. Никто есть не может. Тошнит. А до боя как жрать хотелось! Привезли-то нас 120 человек, а осталась половина только. Остальные убиты да ранены.

Форсирование Днепра

   Днепр мы форсировали у села Колиберда, что в 25 км южнее Кременчуга 27 сентября 1943 года. Нам дали пулеметы, сказали: «Окапывайтесь. Занимайте позиции. Ночью будете поддерживать переправу наших войск». Поставили 12 пулеметов. И наши кто на лодках, кто на плотах, кто на бревнах, кто на мешках с сеном начали форсировать реку. Ширина Днепра — 1 км. Посередине — остров пляжный, за ним — протока, за ней — терраса, за террасой — гора. Мы, не жалея патронов, всю ночь стреляли, заставляя немцев прижаться. А утром приказ — переправляться нам. Танки, артиллерия, пулеметы, минометы бьют по нам, а переправляйтесь. Форсировали кто на чем. Мы — на резиновой лодке. Переправляемся — сердце замирает: вода ледяная, снаряды рвутся. Стали подплывать к острову, и я почувствовал, что нас подобьют. Встал и говорю: «Надо прыгать». Думаю, раз берег покатый — не так глубоко. Кричу: «Прыгайте!» Все сидят. А я слышал от крестьян, что, если баран упадет за борт, овцы тоже попрыгают. Взял ствол пулемета и прыгнул. Большая часть ребят — за мной. Как они выбирались — не знаю. Двое остались в лодке. Их разорвало: снаряд попал прямехонько в лодку. Я ушел на дно. Отталкиваясь от него, выныривал, хватал воздух и шел к берегу по дну. Когда вышел, сил не осталось. Кое-как перебрался в залитый водой окоп. Отлежался. Многие погибли. Ой, сколько бойцов в Днепре потонули!
   После этого командир полка прислал за нами ординарца с приказом продвигаться дальше, на коренной берег. Потом я этого командира увидел. В кино командиров в наградах показывают — вранье. У него пилотка солдатская, фуфайка солдатская и пистолет не в кобуре, а за пазухой или за голенищем сапога. Иначе снайпер выследит.
   Так вот нам надо одолеть еще протоку. А в ней трупы плавают. Полно! Мне, как первому номеру расчета, приказали идти первым. Снял брючный ремень, набросил его на ствол пулемета, чтобы катить его по дну. А немцы строчат. Я такую тактику избрал: как только фонтанчики от очередей будут ко мне приближаться, падаю на воду подбитой вороной. Пошел. Воды — по пояс. Как пули приближались, я падал. Вышел на берег — впервые в жизни сердце заболело.
   Через 27 лет, в 1970 году, я вновь побывал близ Колиберды. Я поехал туда, чтобы поклониться братским могилам, ведь форсируя Днепр, на этом участке полегли 3 сибирские дивизии. В братских могилах на острове похоронены 2500 бойцов. А сколько людей утонули! Наши строили штурмовые мостики, а потом мостики не нужны были. Форсировать Днепр можно было по баррикадам из трупов. Я стоял на берегу и плакал. И еще, спустя 27 лет, я узнал место, где находились наши окопы. Я нашел их по провалам.

Как от стенки горох

   — Форсировав Днепр, наши войска заняли несколько хуторов. Я обратил внимание на то, что немцев убитыми было слишком мало. Обидно мне стало: у нас такие многочисленные потери, а у противника почти нет их. Потом мне все разъяснили: немцы своих убитых запечатывали в бумажные мешки и увозили, а тех мертвых, которых вывезти не успели, стаскивали в блиндажи, укладывали крест-накрест и поджигали. Задача противника была такая: показать, что он не несет потери.
   За Днепром в наступление на высоты пошла воздушно-десантная дивизия. Ой, сколько их было! Немцы выдвинули танки, открыли минометный и артиллерийский огонь. Дивизия и побежала к Днепру. А нашим артиллеристам стрелять запретили — пушки засекречены. Ну, они же видят, что наши отступают, и открыли огонь вопреки приказу. Стреляют в «тигров». А снаряды бронебойные в лоб «тигру» — раз и вверх отлетают: у «тигров» 10 см своя броня да 10 — накладная лобовая.

Трава у дома

   Двигаемся вперед. Пулемет мой разбили, поэтому я подобрал винтовку, с ней и наступаю. Забежали в кусты. Смотрю: у немцев одиночные окопы по краю и тропы проложены заячьи, зигзагообразные, до хутора. Вот, думаю, хитрые, ведь этих троп со стороны не видно. Слышу лающую немецкую речь. Не по себе стало. Зову ребят — никто не отвечает. И винтовка моя не работает. Как же быть? А немцы кусты простреливают и вперед идут. Их, видимо, заставили занять оставленные позиции. Опять зову ребят — не откликаются. Они, оказывается, назад отошли. Затосковал я.
   Выскочил из кустов с этой винтовкой-инвалидом и вижу: бегут человек 7. Солнце оттуда, я не разобрал кто. Думал, наши. Обрадовался. А это немцы. Группа СС. В касках, покрытых чехлами, в грязно-зеленых куртках. Я потом узнал, что куртки у них двухсторонние: одна сторона грязно-зеленая, другая — белая. Они автоматы вскинули. Я схватил гранату и от волнения забыл кольцо вырвать. Вырвал бы, они б из меня кровавое месиво сделали. Я гранату бросил в них. Они, как горные козлы, попрыгали в разные стороны и ураганным огнем в меня. Я упал. Сердце, как отбойный молоток, стучит. Я прошу: «Сердце, не барабань. Не выдавай меня». Немцы побежали ко мне, наши-то с хутора постреливают. Пробежали мимо. Они были уверены, что я убит. У меня во рту пересохло. Взял гнилой помидор, горло смочил. Слышу опять топот. Думаю, опять немцы. Снова притворился мертвым. Один подбежал, пнул меня в подошву. «Эй, русский. Раненый? Убитый?» Я молчу, думаю, может, власовцы. Они, знаете, из окопов наших воровали, особенно узбеков, киргизов, казахов, «языки»-то нужны были. Второй говорит: «Да брось его. Свои головы спасать надо». И я узнал его по голосу. Встал. Мы обнялись, заплакали. Они в такую же ситуацию попали. А эсэсовцы шинель мою в нескольких местах пробили и пробили котелок.
   Когда я, бросив в немцев гранату, упал, то на мгновение увиделось мне крыльцо родного дома и трава, а еще я услышал, будто мать идет. Потом, после войны, мать рассказала мне, что где-то в эти дни с ней случился обморок.

Пригодилась наука

   Вернулся я из госпиталя в расположение, а Левин, командир, мне и говорит, мол, немцы по вечерам бьют из-под подбитого танка «КВ», который между ними и нами стоит. Наши только пойдут ужинать, котелками бренчат, немцы — тут как тут. Из пулемета колотят. И ничем их не возьмешь. Меня это зацепило, и вспомнил я, как старшина меня стрелять учил. Старшина тот под Курской дугой действовал так. У него бинокль был цейсовский. Он посмотрит. Ага. Немцы тяжелый миномет устанавливают. Хорошо! А станковый пулемет можно было поставить как пушку. Ну, старшина его закрепил и посматривает. Ага. Немцы после обеда прибыли. Тры-ын. Все. Лежат, отдыхают. Подползет следующий минометчик. Старшина тры-ын. Это мне и пригодилось.
   Я вечером пулемет навел, дал небольшую очередь трассирующими пулями, чтоб увидеть, куда стреляю. Стреляю выше. Я подвел пулемет пониже. Закрепил его и ребятам сказал, чтоб не трогали.
   Стемнело. Солдаты на кухню пошли. Немец огонь открыл. Я говорю ребятам: «Когда минометчики в нас стрелять будут — убежим». И под танк пол-ленты выпустил. Потом как мины завыли, мы пулемет схватили и в стороны. Как они долбили наше место! Мы еще неделю там стояли, и из-под «КВ» никто ни разу не выстрелил. Я потом наутро смотрел: под танком вся земля была вспахана.

На безымянной высоте

   Декабрь 1943-го. Готовимся к наступлению на высоту, которую до того 5 раз взять пытались. Вокруг высоты трупы чернеют. Пригнали штрафников, тысячу человек. Из них мало кто в военной форме, большинство в гражданском. Штрафников с освобожденной территории согнали. Обстрелянные, необстрелянные — все равно. Должны владеть оружием. Вооружили их чем попало: винтовками, подобранными на поле боя. После артподготовки они должны были первыми взять высоту, а за ними мы — занять и закрепить. Им перед боем водку дали, не пожалели. Штрафники напились, веселые. Держат винтовки за ствол и тащат их, как тележку. «Ура!». Но были среди них и хорошие воины.
   Они пошли, и мы двинулись. А сколько их там! И мерзлые трупы, и свежие трупы! А я к тому времени уже с противотанковым ружьем воевал. Пулемет-то таскать надоело. Ну нас с этими ружьями на танки и кинули. А немцы такой огонь из автоматов открыли, мы головы не могли поднять! Последние патроны отстреляли. Надо отходить. И тут из танка в меня выстрелили. Снаряд взорвался, и глыба мерзлой земли отлетела. Мне на голову.
   Когда очнулся, достал из кармана комсомольский билет и закопал его в землю. Немцы-то сбрасывали с самолетов листовки: врали, мол, такие-то у нас служат, вот я и закопал билет, чтоб со мной эту штуку не сделали. Оказывается, танки немецкие прошли. Смотрю: 2 немца идут и окопы простреливают. Молодой поднял на меня автомат, пожилой же стрелять ему не дал.
   Таким образом я и еще 24 человека попали в плен.

Я — не один!

   Через 5 месяцев этап военнопленных, в котором я находился, привели к окрестностям Вены. Ой, какой лагерь! Потом мне сказали, что там находились 200 тысяч военнопленных, в том числе французы и англичане. Завели нас на плац, разбирают в «вошебойки» мыться. А у меня сил совсем не осталось, упал на плац и лежу. Немец подошел. Пинает, ходит по мне, по лицу топчется. Мне безразлично, я жить не хочу. Его же это равнодушие вывело из себя. Он снял винтовку и стал бить меня прикладом. Потом повернул оружие штыком вниз. Полторы тысячи наших военнопленных стоят в очереди в «вошебойку», смотрят и молчат. Я думаю, скорее бы умереть, и главное — держу марку, мол, немец, я тебя не боюсь. Спасибо французам. Французы подняли шум, к ним подключились англичане. Потом слышу рокот, шум, крик, топот, грохот. Это русские вступились. Дошло. А я плачу: зачем вы меня пожалели, я так хорошо держался. И я сменил мнение, мол, спасибо вам, братья по оружию, братья по крови. Я, оказывается, не один!
   И немец этот побежал к конвойным, которые били наших пленных электрическими кабелями, палками, прикладами. Они же рвутся на защиту! Потом врач из лазарета послал за мной санитаров с носилками, а когда я находился в лазарете, эти ребята выпрашивали для меня у французов и англичан заплесневелые корочки сыра. Им же ежемесячно шли посылки из Международного Красного Креста, так как Франция и Великобритания подписали Женевскую конвенцию. А наши — нет, потому что, как сказал Сталин, «у нас пленных не бывает».
 

Воспоминания фронтовика Ф.Г. Прокшина
записала Татьяна ПЛОСКОВА.

 

   Имя Филиппа Герасимовича занесено в Книгу памяти Республики Коми, том V.

 

вернуться