ЛЮДИ ГОРОДА ПЕЧОРА И РАЙОНА


© www.pechora-portal.ru, 2002-2006 г.г.
 
 
Солопановы

 

 
атериал предоставлен Василием Владимировичем Розеном — www.grafrosen.narod.ru
Оригинальная публикация данного материала по адресу — www.grafrosen.narod.ru/gen/vasiliy/memo/pechora/pech_glava.html
Исправления и дополнения —
© "Свободная территориЯ", 2003 / www.pechora-portal.ru.

 

Печорская глава

 

     В этом повествовании не будет романтики, хотя речь пойдет о Севере. Не будет в нем и приключений, хотя большая часть персонажей — военные и члены их семей. Даже сюжета — в литературном понимании этого слова — не будет, как нет его в нашей повседневной жизни. Сама жизнь — сюжет, уходящий, ускользающий. Люди проживают его и уходят, унося с собой целый мир воспоминаний. Многое, нерассказанное и незаписанное, теряется безвозвратно. И сейчас — не мне бы писать эти печорские эпизоды, не мне... Но увы, больше некому. Итак...

 

 

 

 

 

Владимир Николаевич Солопанов — старший лейтенант строительных войск, 1977 г.

   В 1977 году мне было всего пять лет. Жил я в городе Воронеже с родителями, Владимиром и Еленой Солопановыми.
   Отец на тот момент уже пять лет как закончил Воронежский Инженерно-Строительный институт и работал    проектировщиком в институте Гипропром, мама, сотрудница Краеведческого музея, была в отпуске без содержания по уходу за ребенком. Семья жила скудно, на отцову зарплату молодого специалиста, снимая двухкомнатную половину частного домика без удобств по улице Демократии.
   Отец был офицером запаса после военной кафедры, и военкомат вспомнил о нем буквально в последние месяцы, когда его еще можно было призвать на действительную. Он тогда лежал в больнице с тяжелой ангиной, с температурой, но его все равно вызвали в военкомат Центрального района (ул. Цюрупы) и какой-то чин в погонах орал на него: "Солопанов? Почему не в армии? В 24 часа — ВОН!!!"
   Сутки не сутки, а оформили его быстро. Блатом отец пользоваться не умел (а то ведь, наверное, была возможность отмазаться) и поэтому поехал, куда назначили — в Коми АССР, город Печора, строительная часть. Поехал сперва один, обустроиться. Я помню, как мы с мамой провожали его до трамвая, идущего на вокзал — я плакал, потому что для меня тогда понятия "армия" и "война" были тождественны, и я боялся, что отца могут убить...
 

Печора 1984 года — такой же увидели ее и мы в 1978 году.  Фото Игоря Дементьева.

    Он приехал в отпуск через полгода, и вернулся в Печору уже с нами. Ехали поездом Москва — Воркута, дня три, по-моему. Не знаю как родители, а я от такого путешествия получал огромное удовольствие. Как-то собрались в "вагон-ресторан". Я спросил — а что это такое? У мамы моей с чувством юмора все в порядке, поэтому она мне напела куплет из какой-то блатной песенки:

Там девушки танцуют,
И дамы в соболях,
Лакеи носят вина
А воры носят фрак.

   
Я ничего не понял, но на всякий случай спросил — какие девушки? "Голые", — ответила мама. Помнится, появления голых девушек в вагоне-ресторане я так и не дождался...
   Самое первое печорское воспоминание — дорога от вокзала в военный городок. Везли нас то ли на ГАЗике, то ли на РАФике — я помню заднее забрызганное грязью стекло, в нем — огни фар. Потом — вход в барак, огромная лужа в коридорчике и доски через нее. Поселили нас в комнате, в которой стояли три кровати, заправленные армейскими одеялами — контейнер с нашими вещами находился пока в пути. Стали жить...
    Условия в городке (официальное его название — "площадка номер 6") были, мягко говоря, жутковатыми. Меня-то, по малости лет, все эти трудности почти и не касались, это я сейчас смотрю на все другими глазами. Городок стоял на болоте, на насыпи. Прямо за бараками начиналась тайга. Сами бараки были бревенчатые, с кишкообразными коридорами и общественным туалетом внутри. Канализации не было, как, впрочем, и водопровода — раз, по-моему, в неделю приезжала водовозка — ЗИЛок с цистерной, и народ запасался, кто сколько мог. Иногда случались перебои с подвозкой.
   Отапливалось все это хозяйство почти централизовано — котельная на несколько бараков топилась углем, в комнатах — батареи с горячей водой. Все бы было хорошо, но морозы в тех местах зимой легко доходили до 40 градусов, а бывало и ниже, и в случае малейшего перебоя в нагреве вода замерзала в трубах и разрывала их в клочья. Тогда народ переходил на обогрев электричеством. Спасительницей печорских военных была печка-"негритянка" — спирали в черном прямоугольном дырчатом кожухе (совсем недавно, в одном из репортажей из замерзающего Приморья, я увидел это чудо техники в чьей-то квартире — жив, Курилка!). Пользовались и самоделками — отец, помню, смастерил плитку из старой металлической хлебницы. От таких средств обогрева бараки горели, как спички. У всех на устах была фраза, сказанная одним из прапорщиков — "Сгорит — не сгниет!". И горело. В сочетании с повальным северным пьянством пожароопасный обогрев поджигал городок с завидной регулярностью. Я помню, как один барак сгорел дотла и погорельцев временно расселили по остальным — нам в комнату досталась маленькая собачка...

Котельная военного городка (площадка 11) — среди таких пейзажей играли мы, дети военных строителей и электронщиков. Фото предоставлено Юрием Бессатьяном.
 

   Однажды случилась тревога и в нашем бараке — офицер, живший один, пришел с дежурства в промокшем бушлате, повесил его над плиткой с открытыми спиралями, принял чарку и закемарил сном праведника. Бушлат высох и задымил. Я помню, как мы выходили по коридору, затянутому плотным дымом...

   Вспоминает Юрий Бессатьян:
"За бараками начиналась тайга или лес, если хочешь. Тундра это еще севернее, где из-за вечной мерзлоты ничего кроме травы и кустиков карликовой березы не растет. А у нас все-таки деревья — не столь высокие как в средней полосе, но росли, и иногда в лесу в такие чащобы забредали, что днем темно становилось. Водопровод и канализация в нашем бараке были, одна торцевая комната была общая "умывальня", в ней в несколько рядов были установлены стальные эмалированные умывальники с краниками, канализация сливалась в яму рядом с бараком.
   В нашем городке в те три года что я там прожил перебоев с работой котельной, что на картинке, не было. Вдоль всего барака под окнами туда-сюда проходили трубы диаметром миллиметров 135. Зимой в мороз они были такими горячими, что я пару раз обжигался, а любимым занятием было на них или изо льда всякие штуки вырезать, или пластилин плавить, он почти закипал, из любого цвета в какой-то бело-серый превращался, и жутко вонял, поэтому этим делом баловались в коридорчике возле выхода, а не в комнате. Несмотря на такое отопление, действительно комнатными тапочками у меня были валенки, а одной из любимых игр — залезть с головой под стеганную фуфайку на кровать, свернуться калачиком и смотреть на окружающее только через "дуло" расправленного рукава, представляя себя в башне танка, так вот и грелся ."

Военный городок (площадка 11) недалеко от РЛС "Дарьял " (на заднем плане). Фото 1978 года, предоставлено Юрием Бессатьяном (на фото), отец которого в те годы работал на данном объекте.
 

   Другая напасть в бараках — клопы и тараканы. Когда мы переселялись в другой барак на более-менее постоянное место жительства, мать спросила у прапорщика, перевозившего нас: "Скажите, а клопов тут много?". Тот подумал и ответил: "Не черно...". Иногда мы устраивали насекомым химическую атаку — и тогда рыжие пруссаки сыпались изо всех щелей, потом их просто сметали в мусорное ведро.
   Еще бок о бок с нами жили крысы. Про этих умных и опасных тварей ходили легенды — отец рассказывал, что еще до начала его службы выдалась страшно холодная зима, и солдаты в казарме спали не раздеваясь, собравшись в кучу на полу, лежа на матрасах и накрывшись ими же, грелись друг о друга. Ночью приходили крысы, забирались на спящих и отгрызали им отмороженные и потому малочувствительные носы и уши. С отцом был случай, когда он дежурил ночью по штабу и прилег подремать, и по его ногам пробежала крыса. Впрочем, на Севере человек привыкает ко всякой твари, живущей рядом. Опять же отец вспоминал (может, это он шутил так, а может — и вправду...) — это было, когда он жил уже один, в последние полгода службы, а мы с мамой уехали в Воронеж. Он приходил со службы, жарил себе на сковородке что Б-г послал, ел и ложился спать, оставив сковородку на кухне. Всю ночь сковородкой гремели крысы — и наутро она была чистая, вылизанная до блеска. Оставалось только налить в нее воды, вскипятить для дезинфекции — и можно было готовить офицерский завтрак...
    Кстати, о завтраке. На Печоре отец придумал рецепт — не Бог весть какой оригинальный, но я пользуюсь им до сих пор, не забывая отметить, что называется это — картошка по-офицерски. Все очень просто — если у вас со вчера осталось несколько вареных картошин — не надо кушать их холодными и склизкими — как сказали классики, хороший и веселый человек не будет это есть. Хороший и веселый человек порежет эти картошины кругами, обжарит до легкого румянца и зальет яйцами. Попробуйте. Фишка в том, что специально это блюдо не сделаешь — картошка должна остаться со вчера, случайно — и только тогда вы получите максимальное удовольствие (кстати, это блюдо имеет прямое авторство — Александр Сергеевич Пушкин — "картофель а-ля Пушкин". прим. админ. сайта)
   И еще про крыс (раз уж мы об этом). Мы, пацаны, не упускали случая загнать серую тварь в сортир и там утопить. Подчиненные же отца — тоже пацаны, по сути дела — привязывали к крысиному хвосту провод и вертели в воздухе ("Для чего бывают крысы, джентльмены? — Для того, чтоб их на ниточках вертеть!"). А мама рассказывала, что на нашей кухне над плитой, под самым потолком, была дырка, и однажды она видела, как из этой дырки осторожно высунулся длинный голый хвост, пощупал пространство и, не найдя твердой опоры, убрался восвояси...
   Жили мы в небольшой двухкомнатной квартирке с кухней, она же коридор и прихожая. Пол в кухне был совершенно замечательный — под линолеум был положен слой войлока, для утепления. Пол от этого стал мягким, на него можно было ронять даже бокалы из тонкого стекла, и они не разбивались. Однажды отец ремонтировал проводку на потолке, стоя на двух табуретках, и забыл, что забрался так высоко, шагнул вниз и упал, но не расшибся благодаря все тому же войлоку.
   Комнатки были крошечные — это мне они казались большими. В первой помещался раскладной диван, стол... наверное, был и шкаф... кажется, все. Из смежной, совсем маленькой и без окна сделали детскую — там была моя кровать, этажерка, игрушки... Был у нас, конечно, и телевизор, черно-белый "Рекорд", привезенный с Большой Земли (он жив до сих пор и даже частично работает) и проигрыватель с детскими пластинками, песнями Мирей Матье и "Песняров". Интересно, что у меня с теми годами связаны очень прочные звуковые и обонятельные ассоциации — "Песняры" — это Печора... запах жженого угля на морозе — тоже...
   Наш барак под номером девять стоял у самого забора, отделявшего жилую часть городка от территории штаба, казарм и столовой, то есть собственно строительной части. Морозным утром до нас доносились звуки команд утренней поверки, днем можно было видеть, как проводят перекличку на пороге столовой... Уши у шапок солдатам разрешалось опускать при определенной температуре, а поскольку и выше этой отметки было очень холодно, то многие из этих несчастных носили замызганые вафельные полотенца под шапкой, замотав уши — почему-то это не считалось грубым нарушением устава. Солдатики были вечно голодные — офицерские жены, готовя детям кашку, нередко выставляли тарелку на пару минут в промороженный коридор барака — чтоб остыло слегка. Чаще всего этих минут хватало, чтобы забредший на запах воин опустошил тарелку. По словам отца, среди солдат процветала не столько даже дедовщина, сколько землячество — азербайджанцы воевали с русскими, и наоборот. А шутки со спящим товарищем типа "велосипеда" (зажженная бумажка, вставленная между пальцев ног) были обыденностью и не считались за нарушение или, тем более, преступление.
   Наших соседей по бараку — сослуживцев отца — я помню смутно. Жили рядом семья Садлий с Украины — их сын, Володька, был мой ровесник, мы дружили, отца его звали тоже Владимир. Он был, как и мой отец, срочником-строителем.
   Еще родители дружили с семьей из другого барака — Шостаками, Владимиром и Еленой, у которых в то время родилась дочка Таня. Они тоже были украинцами.
 

Пацаны военного городка, 1979 год. Фото предоставлено Юрием Бессатьяном (на фото он — справа в переднем ряду).

    В основном же барак населяли сверхсрочники — сейчас бы их назвали контрактниками — прапорщики и офицеры. Публика это была, мягко говоря, своеобразная. Достаточно сказать, что отец мой был чуть ли не единственным непьющим в нашем бараке и его периодически звали на помощь, на различные семейные разборки. Люди напивались до изумления, до полной потери себя, мужья гоняли жен полуголыми вокруг барака, грозя порубать топором, жены бросались на мужей с кухонными ножами... Был у нас в соседях, например, такой прапорщик Руденко. Так вот когда он напивался, он выходил в коридор и ревел, как атомоход в полярном тумане: "По нор-рр-рам сидеть! Р-рр-руденко гуляет!!".

    Вспоминает Юрий Бессатьян:
"У нас в бараке не было "двухкомнатных", только однокомнатные, у меня за ширмой был свой уголок, со столом кроватью и картонным ящиком с игрушками под ней.
   В нашем бараке жили семьи наладчиков, многие с детьми, так что беспредела с пьянками не было. Не без скандалов конечно, в каждой семье бывает. Но в основном люди спокойные и мирные были."

    Рацион питания, насколько я помню, был северный. Зелени большую часть года не было, но иногда случались завозы — помню, как у нас в кухне в углу лежала целая гора арбузов — купили по случаю. Офицерам, кроме денежного довольствия, полагались продовольственные пайки — масло сливочное, тушенка, сгущенное молоко. Сгущенка была для нас дефицитом — в Воронеже ей просто так не торговали (Прим. администратора сайта "Свободная территориЯ": что правда то правда: из банок сгущёнки и кильки, в магазинах выстраивали пирамиды, как украшение :) ), поэтому каждый отцовский паек был праздником — он приносил эти банки с синими этикетками, и мы ели сгущенку ложками, или варили прямо в банке до шоколадного цвета. Следующий раз после Печоры мы увидели сгущенку только после перестройки, с приходом капитализма...
   Вспоминает Юрий Бессатьян:
"Тушенка в высоких банках в масле — ух, объедение была, городе в магазинах куры были финские (Прим. администратора сайта "Свободная территориЯ": на самом деле — польские, продавались эти куры меньше года, одновременно с ними и польские замороженные овощи — брюссельская капуста, стручки фасоли и т.п. — вот это было в диковинку!) продавались о запакованные в целлофане, я такие только при капитализме увидел, консервы венгерские фруктовые ассорти в хитрых банках были, летом даже клубнику в магазинчике в городке продавали в таких плетеных корзиночках. (Прим. администратора сайта "Свободная территориЯ": Конечно, продавали, но цена такой корзинки была 3руб! Мои родители например, не могли позволить себе такую роскошь... Ассорти это было конечно приятно, особенно при полном дефиците фруктов и овощей, а также колбасы, мяса, молока и т.д.) Так что снабжение там, что надо было. Я первый раз в жизни ананас, знаешь где попробовал? В Воркуте, на зимние каникулы с родителями и другими объектовскими семьями туда на экскурсию ездили. Мороз -25. Мы в какой-то гостинице остановились, обедать собираемся, вдруг входит дядя Ваня (отец одной из девчонок по бараку), на тарелке здоровый, еще не разрезанный, ананас — сколько у нас восторга было, представляешь — только час назад на оленьей упряжке среди снега катались, и вот тебе на — ананас, который и в южной Одессе достать не так-то просто было, а там он его просто в магазине продовольственном купил.
   Да и пирожные там классные были, и кафе возле кинотеатра Космос, там мороженное было. Взрослые по 0,5 кг заказывали, детям — 300 г запросто. В Одессу когда приезжали — первое время так же заказывали, так на нас как на чокнутых смотрели: ребенку да так много — заболеет ведь, больше 100-150 г как- то не принято."

 

Северное сияние над РЛС Дарьял. Фото предоставлено
порталом "Свободная территория"
www.pechora-portal.ru.

 

    Большую часть года в Печоре стоит зима. Морозы стоят в районе тридцати — сорока градусов ниже нуля, а однажды столбик спиртового термометра уполз ниже всех делений и там затаился — градуировки не хватило. Потом нам сказали, что было минус пятьдесят один (Прим. администратора сайта "Свободная территориЯ": это 1978 год — в районе Аэропорта температура опустилась до -58о ! В домах лопались стёкла...). В ту ночь в бараке не топили, мы сидели одетые вокруг "негритянки", в стенах раздавались звонкие щелчки — замерзшая вода разрывала дерево. Отца дома не было — он был на пожаре, тушил горящий госпиталь...
   Зимой в тех местах можно наблюдать Северное сияние. Отец рассказывал, как в ночную смену, на стройке РЛС Дарьял, он видел красивейшее цветное сияние. Стоило остановиться на несколько минут, глядя вверх, как сапоги покрывались белым инеем... Я сам однажды видел сияние, только черно-белое — мама вывела меня на улицу, специально показать. Выглядело такое сияние как мутные столбы света, бродящие по небу, словно прожектора ПВО...
   Помню я и печорскую весну — пронзительный сырой холод, яркое, после зимы, солнце, звонкие ручейки, горсть красивых камешков, собранных в ручье, промокший карман пальто...

 

Школа №49 по ул. Московской, г. Печора. Здание построено в 1947 году, в нем размещалось Управление Печорлага. Фото Игоря Дементьева.

   В Печоре я пошел в первый класс школы номер 49 в Старой Печоре, и было это в сентябре 1978 года. Из военного городка нас возил в школу и обратно автобусик КАЗ с желтой полоской на борту.
   О первой своей школе я помню мало
— учительница Галина Александровна, одноклассники — Света Чумакова, сестры-близняшки Илона и Лиана... Все. Нет, еще припоминаю один милый случай — полностью в традициях советской школы — за одним из моих одноклассников погнались старшие пацаны с целью ухитить у малыша пятак, который тот на бегу спрятал за щеку. Догнав, они стукнули его по шее, и бедняга пятак проглотил. Все кончилось хорошо — денежная единица вышла естественным путем. Да, еще одна черточка того времени — нас привозили минут за двадцать до начала занятий, зимой около восьми утра было совсем темно, но в здание школы не пускали — в фойе у старшеклассников-комсомольцев (и пионеров, надо полагать) проходила ежеутренняя линейка, а мы, малышня, ждали в промерзшем предбаннике. Помню высокие двустворчатые двери с покрытыми мохнатым инеем болтами...
    Большая часть нашей жизни проходила в военном городке, но иногда маме (реже — всем вместе, с отцом) приходилось бывать по делам в городе — в поликлинику сходить, на почту... Естественно, она брала меня с собой. Сама Печора мне очень запомнилась тем, что в ней я учился читать по вывескам. Моим любимым заведением была "Кондитерская" с очень вкусными пирожками. Маме же совсем не нравилось, что я перебиваю себе аппетит перед обедом, и она всеми правдами и неправдами старалась провести меня мимо этого соблазнительного заведения. Ей пришлось труднее, когда я выучился по складам читать крупные буквы над входом: "Кон-ди-тер-ска-я" — и мимо уже просто так не проходил... Я вспомнил этот навык спустя почти двадцать лет, приехав в Израиль и точно также учась читать на иврите по вывескам.
 

Ученики школы №9 с водителем школьного автобуса- солдатом Ваней. С этой компанией каждый день ездил в школу и я. Фото конца 1970-х годов, предоставлено Юрием Бессатьяном.
 

   Однажды нам пришлось переночевать в печорской гостинице — мы все втроем уезжали в Воронеж, и по ошибке приехали на вокзал на день раньше отправления поезда. Возвращаться в часть было уже не на чем, и мы устроились в гостинице. На улице был, как всегда, мороз, и родители вели меня за обе руки, замотав лицо полностью пуховым платком. Обед в гостиничном ресторане был классический — курица с рисом, причем курица была, что называется, "запечена с перьями"...
    О службе отца как таковой я знаю очень мало — в те годы я бы все равно ничего не понял, даже если бы мне и рассказывали, а позже — так и не случилось мне выспросить отца подробно... Помню, что он в звании старшего лейтенанта командовал ротой, на каком-то этапе стал прорабом. Судя по всему, за два года его службы было возведено шестнадцатиэтажное здание РЛС Дарьял — я помню его рассказы именно о работе на высоте, например, как им, нескольким строителям, пришлось проходить по какой-то узкой балке, под которой разверзлась пустота в полтора десятка этажей, и как закончив свои инспекционные дела, они собрались идти обратно, по той же балке, и на дорожку присели покурить. Над тайгой садилось солнце, они молча курили и каждый думал о том, что вполне возможно, эта сигарета — последняя...
   Помню еще такой, "чисто литературный" эпизод. Дело было уже на втором году службы, и однажды утром отец опоздал на планерку, которую проводил какой-то недавно прибывший начальник-майор.
    В стройбате, насколько я понимаю, отношения были все-таки больше производственные, нежели уставные, поэтому отец не стал "щелкать молодцеватыми каблуками", а тихонько, чтобы не мешать никому, вошел и сел с краю. Майор же раскрыл на него рот — почему не по уставу, выйдите и зайдите как следует и т. д. Отец вышел в предбанник, который был весь виден из зала через окно в стене, демонстративно одел шинель и ушел. "Ну и что он мне сделает?! — кипятился отец после, — Что можно сделать с человеком, который второй год служит в двустах километрах от Полярного Круга?!!". В общем, как говорили еще в Красной армии — "дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут". И действительно — и не послали, и не дали...
 

Фото 1988 года, сентябрь, Воронежская область, колхоз. Я на этой фотографии (крайний справа) — в том самом печорском бушлате.

    Помню, как отец во время суточных дежурств по штабу, когда ему выдавали пистолет, приходил домой обедать (точнее, ужинать). Если я уже спал — он снимал портупею и оставлял ее на вешалке в прихожей, вместе с шинелью. (Очень они с мамой любили стишок: "Как одену портупею — я тупею, я тупею..."). А если я крутился под ногами, то он одевал портупею с кобурой на китель и так ел — никогда не оставлял оружие без присмотра при мне, потому что был в городке случай — стащил офицерский пацаненок ТТ у папы и пальнул в окно, пуля влетела в окно барака напротив и едва не убила женщину... Иногда он давал мне подержать пистолет — черный, тяжелый, настоящий...
   Еще помню отцовскую военную форму — был у него "полевой комплект" — с зелеными звездочками на погонах и зеленой же кокардой на фуражке. Был специальный северный бушлат — теплый, тяжелый, с капюшоном и специальной маской для лица, так что если на нем застегнуть все, что застегивалось — то оставались открытыми только глаза. Бушлат этот сохранился по сей день, отец потом не раз ездил в нем в колхоз, а когда я стал студентом — то и мне довелось его поносить, хотя и был он мне коротковат (к тому времени я уже перерос отца).
   В один из приездов отца в Воронеж в период службы знакомый портной сшил для него специальную теплую жилетку, которая одевалась под офицерский китель и ее не было видно (обычный свитер-то не подденешь — нарушение формы). У нас в семье она называлась "коми-майка" — по форме она действительно напоминала майку.
    А перед дембелем отец озаботился построением дембельской парадки. Разумеется, он не стал по солдатской традиции выпиливать из жести обрамление к значкам "Отличник боевой и политической...", а засел за книжки уставов и справил себе на совершенно законных основаниях шикарную форму — китель с брюками цвета морской волны, серебристые погоны с золотыми звездочками и золотого же цвета офицерский ремень, белая рубашка, черный галстук с зажимом... Выглядел батя неотразимо, и потом он рассказывал, что когда ехал на поезде в Воронеж, все гадали, каких же войск этот офицер — мало кто приглядывался к маленьким эмблемам в петлицах, на которых изображен гусеничный трактор в окружении молний ("Пашу как трактор, молнии сверкают...")

 

Семья Солопановых после приезда из Печоры. Владимир Николаевич — в той самой парадной форме. Фото 1979 г., город Воронеж.
 



 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Медаль "60 лет Вооруженных Сил СССР" — отец как офицер срочной службы получил такую же в 1978, но никогда ее не носил.
(Фото медали из коллекции Д.И.ВА)

   Как-то солдатики отцовой роты попросили разрешения на заработанные рубли купить вскладчину приемник — отец разрешил. А парни там были в основном с югов, из Средней Азии. И вот, рассказывал отец, сядет такой солдатик около приемника, поймает какой-нибудь заунывный мотив, на одной струне сыграный — и аж ПОТЕЕТ от удовольствия. А что поделать — ностальгия. Очень любили по этой же причине печорские военные передачу "Прогноз погоды" после программы "Время" — в те годы, если говорили, допустим, о погоде в Центрально-Черноземном районе, в качестве заставки показывали фотографию Воронежа. Ну и другие города, соответственно. И вот, бывало, работает где-то телевизор, и вдруг зовут — Володя, бегом сюда (иначе — "Мухой!"), тут Воронеж показывают! Посмотрят вот так господа офицеры — потом тема для долгих разговоров — кто что увидел, кто где жил относительно того места, какое показали...
   Одна из популярных присказок в тех местах была — "Закрой дверь, не май месяц!". Отец рассказывал, как однажды по привычке он одернул этими словами воина, не закрывшего дверь, через которую несло холодом, на что тот резонно заметил: "Как раз май, товарищ старший лейтенант"... На дворе действительно был май, но мороз от этого меньше не становился...

Вспоминает Юрий Бессатьян: "Я долгое время был уверен в том, что у моего папы день рождения зимой, потому что как-то на Печоре после празднования дня рождения он пришел домой с какими-то подарками, и долго обтрушивал у входа оные, пальто, шапку и валенки от налипшего снега. На самом деле это было третьего июня."

А "воин" — это такое ироническое обращение к стройбатовским солдатикам, которым Родина с трудом-то лопату доверила, не то что — автомат. "Эй, воин, сюда иди!" — тоже из фольклора, можно сказать. "Два солдата из стройбата заменяют экскаватор" — сегодня это уже как-то банально цитировать, но тогда это было свежо и оригинально...
   Еще одно выражение, популярное почему-то особенно среди прапорщиков: "Понял, нет?". Когда я в 1992 году проходил офицерские сборы в одной из частей города Боброва Воронежской области — то есть с печорских времен первый раз столкнулся лицом к лицу со славной Советской Армией — то меня сразу резануло, что тамошние прапорщики войск химзащиты говорили: "Понял, ДА?".
   Отец демобилизовался 30 мая 1979 года. С тех времен прошло больше двадцати лет. Мой сын уже старше меня тогдашнего, времен Печоры. И если бы не фотографии и не появившиеся в интернете печорский сайт, этот холодный мир казался бы просто сном. Сном в полярную ночь...

Полноправные соавторы:
Юрий Бессатьян, Одесса (фотографии военного городка, воспоминания);
Печорский портал "Свободная территория" в лице его создателя — Игоря Дементьева
(фотографии Печоры и окрестностей, информационная поддержка).
 

Василий Владимирович Розен (Солопанов), 2003 год.


Дополнения

 

Ссылки по теме:

 

вернутся