ПОЭЗИЯ/ВЛАДИМИР КОЛОСОВ/СБОРНИК СТИХОВ


© www.pechora-portal.ru, 2002-2006 г.г.
© Этот текст форматирован в HTML — www.pechora-portal.ru, 2002 г.


Владимир Колосов
С ТЕМ КТО НАПРОТИВ
сборник стихов

Владимир Колосов — участник первого республиканского турнира молодых поэтов,
проведённого в городе Печоре в 1990 году, и завоевавший звание "Короля пиитов".



© Литературный альманах "РЫ", 1990 г.
© Скопировано с CD "Grimnir" #4 / 1996-2001 г.г.


 

Из цикла:
Биги — Буги

Кричи —
Кирпичи
Сложив на свалке
Господа бога
Звёзд не хватая
Захлебнувшись
             млечным путём
И раем
Икая
(Выпей воды)
Кулаком по луне —
Это — мне!
И это мне!
Дали —
Вылупился одноглазый
Разве ж можно
Этак
Всё
Сразу?

* * *                                                                 
Осень — любимое время года
Ветра аж посинели с натуги
Родная
Где ты?
На острове Биги-Буги
Ветров и осени
В помине
Нету
Это очень африканский остров
А может однако же
И не очень
На острове Биги- буги просто
Перепутать с весною
Осень
Романтично
Не правда ли? — 
Лицом к закату
И мыслями тоже
Жевать кокосы
Если не осень — 
То что же свято?
Если не свято —
То что же осень?

* * *
Весело.
Выпучив глаза —
Нельзя
Нельзя
Облака — нищие.
Что с них взять?
Налог за бездетность?
Милая, спать!
Спи и видь розовые сны
Курлы карны одны
А мать 
Говорила
(Я сидел у неё
             в животе )
"Нынче боги у нас
                         не те "
Телевизор стоял в углу
Холодно, веселело — лу
На, пы, ры
Аппликадура пианино
Расстроилась
Дыр, бул, шыл
Братья во!
Христе.

* * *
Пугало ты моё огородное
Смешно ли, грустно ли?
За погодой негодное —
Ангел капустный
Не маши крылышками
У меня под носом
Разве не слышишь — 
За окном
Осень?

* * *
Осень плюхнулась
Скрыпела снегом — Дега
Рисовал картины:
Танцовщиц с натуры —
    Дура!
Ничего-то не понимаешь
    Хрумкала:
    хрум, хрум, хрум
    А я тугодум
    Отчего-то плачу
    Было — свято
    Стало — свяче.

Из цикла:
Стихи, написанные на подоконнике


* * *
Ранее утро настрою,
карканье старой вороны
будет моим камертоном.
Клавиши раннего утра
синие и голубые
смажу я розовым маслом.
Город же нотной тетрадью
ляжет на крышку рояля,
чтобы послушные пальцы
выбрали нужный мотив.

* * *
Я пишу не на бумаге —
Влаге
Пыли
Рвани
Ночи
Многоточие —
Это знак
            — не так
И ищешь
(Шкодники —
Пишут на подоконнике )
Дышишь
А чего дышишь
            не знаешь
Грустно это всё
Понимаешь?

* * *
Да. Рукописи не горели...
И кто их нынче разберёт — 
сорвавшихся в ночи с постели
в почти пророческий полёт.
Там серафимом шестикрылым
им рвали нет — не языки,
им судьбы рвали, и в могилы
укладывали спать штыки.
Но открывала в назиданье
в крови взопревшая земля
но дольней лозы прозябанье,
и только трупов штабеля.

* * *

Старуха во дворе показывала
                                    пальцем
На стаю разжиревших голубей,
Отказывала в хлебе постояльцам,
Молила ночью Господа:
"Убей".
Кого? За что? — она не говорила,
Она поклоны била и жила.
И верила во христову милость,
Которая немилостью была.
И было холодно в её зиме и лете
Не от ветров и спутанных морщин,
А от того, что бога нет на свете,
Как нет непокорившихся вершин.

Из цикла:
Стреноженный ангел

Свет мой в окошке. Радость моя
Голубая ли, розовая — неважно
Что ни утро — встаю не тая
Самого себя от тебя и каждый
День, каждая ночь и восторг —
Для тебя от себя распаляясь в рассвете
Так, что и чёрт мне не брат. И бог
Только эхо, милая моя, на беду
в чаду растворившееся сигаретном
Обнявшем тебя без права любить, как и я
Ревную голоса голосов и твои еженощные
                                                       бденья —
Свет мой в окошке. Любимая. Радость моя
Пальцев судорожное переплетенье
Тень на стене,
отраженье скворечников в лужах любви
Где любовь как круги по воде —
и за облаком ангел стреножен
Ты гляди на него. Ты гляди. Ну а я...
Я помятые крылья свои
За спиной у тебя
Для тебя от себя не тая
потихонечку сброшу
как кожу.
                  
* * *
Нет демона в моей пустыне,
нет бога на моём пути,
и на судебном серпантине
дорог — не голову спасти,
а лишь бумажные чернила
не капать, гордость сохраня
в смиреньи, за которым было
так много неба и меня,
в надежде, что ещё не поздно
закинуть невод под залог
в то небо, где всего лишь
                                     звёзды —
не люди плещутся у ног —
но вытащишь его — и что же? —
всё та же странная судьба:
стихами сбрасывая кожу,
всю жизнь приветствовать раба.
 
* * *
Мы выживаем криками в себя —
из жерла глаз выплёвывая звёзды
уходят мысли, деревом скорбя
переливая на ладонях воздух.
В набухших почках мечется душа
и наши губы, словно иностранцы
направленные вглубь карандаша —
чужое сердце в предрассветном
                                             глянце —
мы ищем — более —
                         мы просто не спешим
и, протыкая пальцами закаты
малюем небо красками души
с ушами, перекрученными ватой.
 

* * *
Мой ангел там — на высоте,
где небо сплющено холмами,
где флюгер тает на шесте
и рассыпается ветрами,
где под развалинами век
не одобряют сумасбродства,
где умирает человек
и начинается сиротство.
 
* * *
Сотворите меня из глины
Бац! — бац! — и готово —
Слово
Выньте у меня из горла
Костью застрявшей
И паутины
Запутался — господи! —
Ну и не надо
Словно Лаокоона дрянью
Слово
Выньте у меня из горла
Застрявшее чьей-то
Божественной дланью
Хлипко. Осень.
А я стою — разява
Считаю ворон
А слово —
Слава.
 
* * *
С тобою разговор пересеку,
как улицу фонарь неровной тенью
пересекает, и на всём скаку
вгрызается в безмолвие растений.
Я буду нем, как рыба из воды
на берег ошарашена прибоем,
и влажными глазами на следы,
оставленные солнцем и тобою,
глядится. Жабрами полощет на ветру.
Во рту песок. Плывут в печали реки.
Напишет небо ливнем поутру
про умершую рыбу в человеке.

* * *

Из книги «Лимит»
г.Ухта, 1989  г.

Я, наверное, слаб
        и живу не совсем по закону. 
Я, быть может, силен
        только в чем,
                до сих пор не пойму. 
Я хочу убежать
        за глухие лесные кордоны, 
Хоть на несколько дней
        позабыть про мою Колыму. 
Но куда же бежать,
        если я ненавижу чужбину? 
Если в этом суровом,
        но чистом, прозрачном краю 
Я осколки души
        наконец-то собрал воедино. 
Наконец-то живу,
        наконец-то пишу и пою...


НА ИГЛЕ

Мои углы — 
На острие иглы. 
Я невесом.
Я рвусь в пятно окна. 
Я колесом 
Шарахаюсь из сна. 
Я — как струна. 
Я — как страна. 
Я — белый рок. 
Я — черный смог, 
И ангелы 
Меня несут домой. 
Я до предела 
Нашпигован тишиной. 
Я — как хмельной 
Перед войной.

ТРАМВАЙ ПОСЛЕДНЕГО ДНЯ

Прильнула пятница разбитыми
                                        губами 
К стеклу замерзшего последнего
                                        трамвая;
Там лампочки усталыми кругами 
Дрожали, взбудоражено мигая. 
Там люди, упакованные в шубы, 
По зимнему холодному закону, 
Спрессованные грамотно и грубо, 
На пятницу смотрели отрешенно. 
А пятница, тихонько замерзая, 
Доделала привычную работу 
И за стеклом последнего трамвая 
Преобразилась в юную субботу.


Другие стихи

ЭПИТАФИЯ

на возвращение из дня, 
где больше не было меня 
где смерть бродила по телам 
и бог уехал по делам, 
где слаще быть и, уходя 
плевать на месиво дождя
слетающего вороньем —
вот так, наверно, и живем: 
во прахе пух, во пухе прах 
с душою о семи ветрах 
бродя кругами по воде когда ты всюду 
и нигде.
                                           
* * *

Мой ангел там — на высоте, 
где небо сплющено холмами, 
где флюгер тает на шесте 
и рассыпается ветрами, 
где под развалинами век 
не одобряют сумасбродства, 
где умирает человек 
и начинается сиротство.
                                             
* * *

Беги из собственной ноги 
твой выход и твоя причуда 
спешить в себя из ниоткуда 
и возвращаться на круги 
своя — без толку отражаться 
в замочных скважинах, когда 
ты сам сумел бы без труда 
от этой страсти воздержаться 
и колотушками дверей 
призрев почтенную старушку 
шептать ей что-нибудь на ушко 
про лук, укроп и сельдерей...


ОБЕДНЯ

А мне — что мертвому припарки 
пусть вьется седина дождей 
пусть дымом пахнет от людей 
И лишь Лаурой от Петрарки 
срывается — и канет в грязь 
почти божественная связь — 
Здесь все готово к Воскресенью 
и шаткий стул, и на столе 
неистовый Па-де-Кале 
меж Англией и Возрожденьем — 
Но средь тяжелых облаков 
наполненных горячим супом 
качаются на вилках трупы 
твоих фламандских петухов 
бренчат усталые стаканы 
навстречу поднятым рукам 
и костью брошена строка 
на растерзание тиранам.

* * *

Незавершенность — вот порок.
Увы! Рука Твоя 
ласкает по бездорожию дорог 
того, кто осени не знает — 
Входи в мой дом. И в мой Содом 
всех мыслей праведных и бедных 
души, означенной трудом, 
почти, языческой обедни, 
где даже солнце на столе
таращится усталой грушей, 
и небо — предают земле, 
и море — обнимают сушей, 
а воскресенье — лишь предлог 
прервать хождения по кругу, 
когда мы пишем письма к другу 
и нам мерещится с испуга 
его молчанье между строк. 
Так заходи ж. И у меня 
невольно задрожат колени. 
Качаясь, выйдут из огня 
Твои порывистые тени, 
нарушат ярморочный строй 
души до одури живой — 
но будут говорить со мной, 
как будто обвинять в измене.

 

вернуться