ПРОЗА/ВАСИЛИЙ БОЛЬШАКОВ/БАЛАЛАЕЧНИК СЕРКОВ И ДРУГИЕ


© www.pechora-portal.ru, 2002-2007 г.г.
 
 
Василий Большаков
"Балалаечник Серков и другие"
 
© Василий Большаков, 2007 г.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru , 2007 г.
© Исправление, обработка - Игорь Дементьев, 2007 г.
Премьерная публикация в Интернет - www.pechora-portal.ru , 2007 г.

Внимание! Вы не имеете прав размещать этот текст на ресурсах Интернета;
форматировать и распечатывать любым из способов.
Эксклюзивные права на публикацию принадлежат печорскому сайту "Свободная территориЯ" (www.pechora-portal.ru)
При цитировании, ссылка на источник обязательна.
Приятного чтения!
 
 

   В 1935 году я учился в пятом классе школы-семилетки. Контингент учащихся состоял, в основном, из детей, высланных сюда кулаков из Архангельской и Вологодской областей. Были семьи и из более южных районов СССР.
   Школа находилась в животноводческом совхозе, который был создан руками этих самых кулаков. Совхоз стал за короткий срок мощным сельскохозяйственным предприятием в Нижней Печоре Коми области. Он располагался в заполярной зоне немного южнее города Нарьян-Map. По реке на 165 км. Место было выбрано удачно на высоком левобережном бору. Видимо, умный человек выбирал место для ссыльных кулаков —так они тогда говорили. На этом, пустовавшем месте веками, было всего четыре избушки, вероятно, местных жителей охотников и рыбаков. Хотя это место считалось Заполярьем, но тут, у реки, не было тундры, а была тайга с густо растущими лесами на борах и большими болотами, а река Печора протекала среди многочисленных островов разного размера. К реке, то справа, то слева, примыкала широкая пойма. Вот на этих поймах и островах и в районе притоков Печоры стали вырубать кустарники и весь лес, освобождая места для будущих лугов. И луга получались прекрасными. Уже на третий год заготавливали сена столько, сколько было необходимо для содержания всего стада коров и лошадей.
   Для облегчения содержания крупного поголовья коров и всего стада, в совхозе стали, в различных местах вдоль реки Печора и по притокам, создавать фермы. Многие по численности стада уже мало уступали центральной, Новоборской, ферме. На пойменных лугах и островах трава росла, почти, в рост человека. Ведь земли были заливные и удобрялись в половодье годами илом самой реки Печора. По мере роста поголовья скота расширялись и луга. Это выполнялось, в основном, специальными бригадами из спецпереселенцев и заключённых
   Надо заметить, что в эти годы с 1931 по 1936 год существовала карточная система распределения продуктов питания для населения. Например, не работавшие получали хлеба 300 граммов в сутки, дети к школьники — 400 г., конторские работники — 600 г., рабочие, занятые тяжёлым физическим трудом, получали по 900 г. и, конечно, им полагалось много больше и других продуктов. В холодном климате Заполярья эти нормы были мизером, лишь спасали от смерти. Выручало жителей другое богатство этого края. В лесах, в то время, была масса дичи и старики успешно ловили силками зайцев и куропаток, а на поймах и островах было много рыбных озёр и эти же старики так же успешно мордами ловили рыбу и часто выручали голодавших и ослабших. И дети не отставали от стариков. Иногда, на простой крючок и насаженного на него дождевого червя, дети приносили домой изрядные ноши рыбы. А ягод на болотах и в лесах — тьма-тьмущая! Старушки и дети приносили домой их столько, сколько могли унести их ноги. То же было и с грибами. Но вот местные жители грибы не собирали и их не ели, считая всё это поганью. Зато олени грибы поедали охотно. Богатства этого края спасали спецпереселенцев во времена карточной системы. Заключённым было хуже: их в лес и на рыбалку не отпускали. Но они тоже снабжались продуктами по рабочей норме и имели трехразовое горячее питание в своей совхозной столовой.
   Мы, 11—12 летние дети летом, почти, все работали вместе со взрослыми на сенокосах, на выпасе скота или на совхозных полях, где изрядно росли не только картофель и капуста, а были целые поля репы и кормового турнепса Последний шёл на корм скоту в силосные башни, хотя и мы им не брезговали. Около скотных дворов возвели парниковое хозяйство. Ведь навоза для удобрения хватало с избытком.
   Положение спецпереселенцев с течением времени улучшалось, особенно после отмены карточной системы снабжения продуктами питания.
   Кулаки, видя, что пути домой, на родину, им закрыты, стали строить в совхозе и на фермах небольшие по размеру свои домики со скотным двориком и небольшой усадьбой. Это начальством поощрялось и спецпереселенцы за плату пользовались услугами конского транспорта. Ведь надо уже было им дровишки из леса привезти, навоз на свой огород, сено для своей бурёнки, да мало ли чего потребуется ещё.
   Домой, на родину спецпереселенцев уже мало тянуло. Они знали, в каком состоянии находились колхозы на их родине. Сравнивали свою жизнь с жизнью людей, в оставленных сёлах и деревнях. Они не хотели снова идти в кабалу к деревенской бедноте. Здесь они теперь жили лучше и свободнее и места тут отменно хороши. Работали не от зари до зари весь световой день, как это было на родине, а выполняли дело, как обычные рабочие совхозов, получая зарплату, установленную для той или иной специальности или по разряду. Работали честно и добросовестно выполняя порученное дело. Они не привыкли работать плохо. И часто говорили: «Сталин-то знал, кого надо было высылать сюда. Смотрите, какой совхоз возвели за короткий срок в холодном Заполярье. Выслал бы сюда Сталин бедняков, то не только никакого совхоза они не сделали бы, а подохли бы все тут с голода» Это они говорили между собой, а перед начальством лучше отмалчиваться. Всякое оно тут бывало.
   Были попытки бегства из совхоза, но не спецпереселенцев, а заключённых. Спецпереселенцам бежать было уже некуда. На родине их никто не ждал и не было у них там ни двора, ни кола. Да и как их приезд встретила бы беднота, разграбившая их былое солидное хозяйство? А заключённые имели свою родину. И после отбытия наказания, почти все, уезжали домой в свои родные края, к своим любимым и ждавших их. Но всё же часть их оставалась в совхозе уже в качестве вольнонаёмных. Им теперь полагались привилегии большего масштаба, чем работающим спецпереселенцам.
   Однажды летом двое молодых людей заключённых сбежали из охраняемой зоны. Начались сразу же их поиски. Что они задумали? Люди перестали по одиночке в лес и на болота ходить. Рекой им путь бегства был закрыт. Их сразу же на первой же пристани поймают. И они решили идти через Тиман на Архангельск. Прибежат туда, а там гуляй по всей России! Но только отошли они пару километров от совхоза и увидали впереди себя массу бесчисленных опасных болот, таивших для них явную гибель. И охота у них на продолжение пути бегства отпала. Ведь это грозило им в пути смертью. Поэтому пареньки, слава Богу, быстро одумались. Поели вдоволь на болотах ягод а на ночь завалились спать в заготовленные скирды торфа. Торф нагревался и было спать тепло. Так их тёпленькими милиционеры быстро доставили обратно в совхоз.
   В совхозе к тому времени было построено шесть многокомнатных больших двухэтажных домов, в которых и проживали семьи высланных кулаков. Людей было много, а жилья не хватало. Поэтому, часто, в одной комнатушке ютилось по две и даже по три небольших семьи. На скученность в жилье никто не жаловался. У всех была одна горькая судьба и было надо выживать. В то время всех высланных кулаков называли спецпереселенцами. В районе совхоза все ходили вольно, без охраны, хотя были комендатура и милиция и их неусыпное око зорко следило за всеми. В совхозе, кроме кулаков, находились и заключённые, которые жили отдельно в бараках, обнесённых забором с колючей проволокой. На работу заключённых водили под охраной, хотя все прекрасно знали, что отсюда сбежать никому невозможно. И люди уживались, сетуя на свою горькую судьбу. Сетовали кулаки, правда, не долго. Были трудными первые два года, когда велось интенсивное строительство животноводческого комплекса. И в первую очередь строили скотные дворы, чтобы сохранить привезённый холмогорский высоко продуктивный скот.
   А люди ютились пока в землянках и полуземлянках. Благо, леса было кругом совхоза много и дров хватало от отходов строящихся скотных дворов и домов. Уже в 1931 году, вместе с приездом высланных кулаков, стал интенсивно, через море, поступать скот и необходимая сельскохозяйственная техника. А телеги и сани кулаки умели хорошо делать и сами. Уже тогда было большое поголовье не только коров, но и лошадей. Ведь надо вывозить с лугов заготовленное сено и силос, а из леса заготовленные брёвна для построек. Это было самое трудное время для совхоза и высланных кулаков. Даже по карточкам продовольственное снабжение было весьма тощим и не всё отоваривалось, ввиду того, что не было в достатке завезено морским и речным транспортом, так как губа и река Печора уже в октябре месяце замерзали.. И ввиду малого периода оставшегося лета сена для скота было заготовлено мало, хотя бригады по заготовке сена работали на скромных лугах до самого снега. А потом перешли на заготовку веточного корма. В этом деле принимало участие, почти, всё население совхоза. Даже дети ножами скоблили привезённый ивняк. Но несмотря на все принятые меры к весне скот так отощал, что даже не мог стоять на своих ногах и чтобы не падал, их подвязывали к стойлам. Был небольшой падёж скота, но основной молочный скот сохранили.. В суровых, зимних условиях Заполярья, несмотря на холода и плохую одежду, не прекращались строительные работы. Лес разделывался пока вручную. Стучали топоры у плотников и звонко звенели пилы у пильщиков, разделывавших брёвна на доски. Вместе с домами росли и различные необходимые для людей спецпостройки: баня, пекарня, маслозавод, кузница, столярка, медпункт и другие объекты
   Где теперь располагается центральная ферма и управление совхоза, на берегу, с прибытием кулаков, стояло четыре небольших домика местных жителей. Жители куда-то уехали, а в домиках пока расположились магазин, столовая для заключённых и небольшой совхозный клуб.
   Уже в то время стала в моде для жителей художественная самодеятельность. Ведь среди заключённые были и мастера сцены. Среди кулаков  артистов не было, но молодёжь привлекалась к сценическим выступлениям под руководством взрослых специалистов. Кулакам на родине по горло хватало крестьянских дел и там были в почёте только посиделки и о клубах они ничего не слыхали. На посиделки приходили, приодевшись, парни, а девицы — с прялками. Без дела сидеть было зазорно. На посиделках девушки пели любовные песни собственного сочинения и частушки, в которых, частенько, высмеивались некоторые жители сёл и деревень. Всё это под звон деревенского самобытного гармониста. Тут же влюблялись и создавались впоследствии семьи.. В совхозе же посиделок не было. Здесь шло «перевоспитание» кулаков и особенно молодёжи в духе коммунизма. И клуб для этих целей весьма пригодился.
   Центральная ферма быстро разрасталась, так как уже на следующий год приходило пополнение частично из кулаков, а больше заключённых и репрессированных. Появились трудности с подвозкой сена и силоса с лугов. Приходилось лошадкам тащиться за 30—49 и более километров. Это вызвало необходимость создания ряда ферм. Число их доходило до семи. И только две фермы из них располагались на горных берегах реки, а остальные — на пойме и на крупных островах реки. В Нижней Печоре весеннее половодье бывает настолько высоким, что зачастую приводит к затоплению не только островов, но и всей поймы. Водная ширина Печоры в это время года доходит до 10 и более километров, С одного берега чуть виден другой берег. Все затоплялось водой. Тогда как в межень водная ширина реки колеблется в различных местах от 500 м. До 2—3 км. Зато сено у этих ферм всегда вблизи, под боком и не надо ездить за ним за десятки километров. И луга рядом, Сенозаготовка на фермах шла много успешнее.
   Но в случаях большой весенней воды такие фермы затопляло вешними водами на 2—3 недели. Скот в скотных дворах поднимали «на чердак», а молодняк переводили даже в жилые помещения на вторые этажи. Кому половодье беда, а нам, мальчишкам, в это время предоставлялась возможность поплавать на самодельных плотиках и полюбоваться затопленными землями и растительностью. Здесь на деревья повыползали все кроты. Мы их уничтожали, а шкурки их были в цене и принимались в специальных пунктах по закупке пушнины И оплачивалось это или продуктами питания, что для нас было весьма важно, или деньгами. Находили на деревьях затопленных земель целые семейства зайчат. Остальная живность своевременно покидала весной острова и поймы и уходила на высокие боры.
   В районе территории совхоза находилось, почти, двадцать небольших деревушек местных жителей с чахлыми в них колхозами. К нашему изумлению все эти деревушки располагались на пойменных берегах или даже на островах реки и весной их постигала такая же участь, как и совхозных ферм. Но у местных жителей — староверов были высокие часто двухэтажные дома с высокими сеновалами, куда и загоняли они во время весеннего половодья весь свой деревенский скот. А сено доставлялось в этот период на многочисленных вместительных лодках, чего не было на совхозных фермах. К нашему изумлению в первые месяцы знакомства мы узнали, что они потомки Великого Новгородского государства. Категорически запрещалось им курить, а курящим входить в их дома. Перед входом в дом вся уличная обувь снималась с ног и оставлялась в коридоре или на улице. Крестились они двумя, а не тремя пальцами руки. Они ещё не имели представления о тех колёсах, что у нас были на обычных телегах. Вместо колёс были выпилены кругляши из толстых деревьев, делали на них в середине отверстие и насаживали на ось. Тащить такую телегу было не под силу даже сильной одной лошадке.
   Часто вместо таких «телег» летом они пользовались волокуши. Женщины умело пользовались лошадками и ездили на них верхом, сидя на одном боку, а не в обхват лошади ногами. Ездили и не падали с лошади на землю, а у нас так не получалось. Лошадей и коров у них в хозяйствах было больше, чем у нас в семьях, что мы имели на родине. Выходит, что они жили богаче нас. Свиней почти не держали, так как мяса и рыбы мужчины добывали достаточно для пропитания. Овец было много. Так как нуждались в теплой одежде из шерсти, которую всю готовили сами. Женщины изумительно быстро вязали, при этом не смотрели на вязание и занимались посторонним разговором, а между тем спицы в их руках бойко прыгали. Мужчины, почти, все занимались охотой и рыболовством, а женщины тянули всю тяжесть воспитания детей, содержания скота, заготовки сена и содержания своей мизерной усадьбы, которая давала очень скудный урожай картошки и ячменя. Больше ничего на земле разводить они не пытались, так Как часто и этот урожай губили заморозки,
    Все староверы и русские и коми были любителями чаепития. За самоварами просиживали многие часы, причём, пили чай крепкий и только свежий, пока шипел чайник на конфорке, а сахар расходовали очень мало. Строго следили, чтобы к их посуде не прикасались «мирские» люди, то есть не староверы, чтобы не опоганили их посуду. На чай соседки приходили с собственными чашками и блюдцами и обязательно с полотенцем для обтирания пота. В праздники все наряжались и гуляли по деревне с песнями в весьма великом, выпившем состоянии. Мы обратили внимание, что в деревнях никто не запрещает матерщину. Матерились не только мужчины, а даже женщины и дети. И всё это не считалось грехом. Мол, Бог всё простит. Однако схожесть в вероисповедании, в религии была, почти, полная и в этом отношении у кулаков с ними разногласия не было. Однако, первый год высылки они косо смотрели на нас.
   Но когда увидали, что кулаки работают лучше их, то отношение местных жителей к нам резко изменилось. Они даже стали, по возможности, помогать нам.
    Мне на второй год ссылки, летом, в одиннадцатилетнем возрасте пришлось идти работать на заготовку сена, так как сенокосчиков кормили значительно лучше, чем других рабочих. Я еще на родине научился управляться с конями и меня охотно взяли в бригаду подвозить копны сена к стогам. Подцепив копну, я садился верхом на лошадь и, распевая песни, ехал по проторенному пути к месту стогования, где меня встречали мужики-стоговальщики и поторапливали с подвозкой копен, но петь не запрещали. Частенько даже просили что-либо спеть из нашего вологодского, деревенского репертуара. Я им пел вологодские частушки со смаком из нецензурных слов. Бригадир, впоследствии, вмешался в эту самодеятельность и запретил петь «нехорошие» частушки. А хорошие, любовные, они были по душе девчатам, женщинам и молодым парням. Там, где мы заготавливали сено частенько косари находили гнёзда земляных пчёл с мёдом. И тут, в первую очередь, мёд доставался мне, как самому малому в бригаде и самому весёлому... В конце рабочего дня, поставив лошадь на кормление, я отправлялся в кустарники около озёр и там находил зрелую чёрную смородину. Её тут никто не собирал и она кистями висела на ветвях, словно виноград. Я наедался её, но не забывал и о бригаде. Приносил её в ведёрке и угощал всех спелыми, вкусными ягодами. Некоторые мужчины шли к озёрам на вечерний клёв рыбы и возвращались с богатым уловом, в основном, серой рыбы: сороги, окуней, подъязков. Иногда попадали и щуки. И на утро повар угощал нас ухой из свежего улова рыбы. Питание в бригаде было хорошее и я за лето не только подрос, но и стал чувствовать в себе прилив новых сил, а мама говорила, что я, словно, был на курорте. Я с ней соглашался, хотя не представлял: что такое курорт? Хотя это слово слышал от людей, но в обратном смысле.
   На третий год на сенокос я не попал, так как переехали на другую ферму и там на лето меня прописали в подпаски. Пасли коров, в основном, старички. Где уж им гоняться за коровами, которые, как на зло пастухам, шли из леса и с пастбищ к реке, спасаясь от туч комаров и оводов. Много ли такая корова, стоя день в воде, даст под вечер молока? За это попадало пастухам, а от пастухов нам, подпаскам, которых они гоняли за каждой коровой, говоря: «Беги, у тебя ножки резвые и молодые, а мы тут у огонька от комаров посидим». Мазей от гнуса тогда не было. Снабжали только накомарниками.
   Не взлюбил я пастушью жизнь. За целое лето не убежишь к реке или поиграть с друзьями. Даже молоко не пил.
   На следующий год часть времени был на сенокосе. Работал там на конной грабилке. Тут дело шло хорошо, но нас, малышей, вскоре «мобилизовали» на полеводство. Ходить с тяпкой по рядам репы или турнепса, делая прореживание всходов. Нудная и тяжёлая эта работа была для нас, благо, что долго она не продолжалась, а потом снова на луга до тех пор, пока не наступала школьная пора — учиться! Тут никто нас на сенокосе не задерживал, а наоборот, старались, чтобы мы не опоздали в школу к началу учебного года. В школе я учился прилично и был примерным учеником. Получал за ответы на уроках и за домашние задания только хорошие и отличные оценки. Был «главным» редактором школьной стенгазеты. И тут начал писать стихи. Сначала в альбомы девочкам-одноклассницам, потом стал помещать их в стенгазете. Наш языковед и литератор Сперанский, из числа репрессированных и неугодных властям, хорошо оценил мои сочинения. Тетрадь с моими стихотворениями направил в районную газету для публикации. Но там они навеки исчезли. Кто же станет печатать стихи сына кулака? Об этом Сперанский не подумал.
    Время неумолимо шло вперёд. Подрастали в совхозе дети и молодёжь, в том числе и дети высланных кулаков. Школьников становилось всё больше и больше Вместе с ними росло и число классов в школе. Из начальной она переросла в неполную среднюю школу. И уже начинали заканчивать её воспитанники с семиклассными образованием. Им давали возможность продолжать образование в средних образовательных школах района или в средних специальных учебных заведениях.

   Школа-то росла, а учительских кадров катастрофически не хватало. Среди высланных кулаков не оказалось ни одного учителя. Среди заключённых были не только учителя, но и люди с высшим образованием, работавшие в совхозе зоотехниками, агрономами, ветеринарами, врачами, но к учительской работе заключённых не допускали. Была такая проба при мне. Направили в школу математиком левого эссэра Михайлова. Как математик, он работу знал, но он откровенно, люто ненавидел большевиков и об этом открыто говорил на своих уроках. И его быстро убрали из школы. Недолго проработал учителем рисования молодой художник из среды заключённых. И тут пригодились приехавшие в совхоз по своей доброй воле весьма грамотные, учителя старой закалки — жёны репрессированных мужей, тоже весьма грамотных людей, занимавших в управлении совхоза весьма необходимые должности. И кроме Сперанского в школе оказались Ведринская Раиса Ивановна, которая вела уроки русского языка. Ей ли не вести эти уроки? Ведь она в содружестве с Шутовым была автором учебника по русскому языку. И мы были рады, что её в нашу группу назначили классным руководителем. Рисование преподавала Решетникова, тоже с такой же судьбой, как и Ведринская. Все они, конечно, беспартийные. Только директор школы Фёдор Андреевич Новиков был членом ВКП(б). Преподавал историю и имел только среднее образование. Но уроки вёл исправно.
   Печальна его судьба. Он погиб во время Великой отечественной войны, храбро защищая нашу Родину от немецко-фашистских захватчиков. Но школа жила, работала, получила статус средней общеобразовательной школы. И конечно, в её ряды влились уже молодые учителя, закончившие учительские и педагогические институты.
   В эти годы меня вновь потянуло к музыке. Ведь на родине, в деревне, я был первым гармонистом на посиделках, хотя гармонисту перед посиделками часто девушки одевали штаны. Ведь мне шёл всего пятый год и потом вместе с тальянкой уносили на посиделки. Там садили в угол под иконы и за тальянкой у меня были видны только глаза. Рот и нос уже были вымазаны конфетами, подаренными мне девушками и парнями.
   Здесь тальянки у меня не было. Её тоже «раскулачили» и отдали бедняку и её больше никто в деревне не видал. А здесь я частенько заходил в наш совхозный клуб и однажды увидел пожилого человека — заключённого, мастерски игравшего на балалайке. Фамилия его была Серков. Я попросил его, чтобы он научил меня играть на балалайке. Уж очень хороший у неё был звук в руках Серкова. Серков согласился и сказал, что со мною вместе будут учиться ещё трое парней из нашей школы. Учил нас вечерами, как надо начинать играть. Основную же партию при исполнении играл только сам Серков, а мы «помогали, как он учил.. И у нас получалось уже неплохо. Мы стали выступать на сцене совхозного клуба. Но публика, это, в основном заключённые, знали, на что способен Серков в игре на балалайке и уже из зала просили его сыграть мелодии русских народных песен или плясовые. Недозволенных цензурой песен и арий Серков не играл. Он знал, что тогда было можно играть. И если уж очень просили что-то сыграть, то в начале посмотрит в зрительный зал и определит, что в зале неугодных лиц нет. И только тогда уж с осторожностью исполнит что либо из старинного репертуара
   Зато получал за это исполнение бурю аплодисментов. У нас было, в начале, впечатление, что заключённые — это некультурные люди, не знающие хороших песен, кроме, как «Мурка» или «Гоп со смыком» и подобное им... А они знали многое и требовали исполнить то, что мы впервые услышали это в игре из рук Серкова. Видимо, в бараке, вечерами он частенько веселил своих товарищей, не опасаясь, что играет запрещённую песню или арию.
   Серков был уже пожилым человеком. Окончил музыкальное училище по классу балалайки. Хотя жил в бараке, но ему разрешалось вольно ходить по совхозу. А работал он вроде охраны, сторожа в двухэтажном доме управление совхоза. И обязан там быть, когда в здании работающих не было. Ведь все шкафы и полки были забиты бумагами. «Делами» спецпереселенцев и заключённых. Там была в них вся подноготная отверженных. Серкову, видимо, доверяли и он честно исполнял свои обязанности.
   Раз как-то летом, во время обеда, я зашёл в управление проведать Серкова. В секретариате, где он дежурил, никого не было, кроме его. Все ушли на обед. И в это время вдруг разразилась сильнейшая гроза с громом и молниями. Мы с Серковым сидели за столом притихшие, наблюдая через окно за разбушевавшейся стихией. Одет он был в ватную фуфайку, обычную одежду заключённого. Сидел хмуро и молчал, видимо, что-то вспоминал из прошлого. Я тоже помалкивал, но не думы меня смущали, а тревога, поднятая грозой. Такой мощной грозы я еще не видал. Сильный ветер клонил кроны деревьев и кустарников к земле. Вначале поднялась пыль, а потом хлынул ливень. Молнии сверкали, почти, без перерыва и гром не утихал ни на секунду. У правого косяка оконного переплёта при строительстве был кем-то вбит баржевой «ёрш» — толстый длинный гвоздь, вдруг появился огненный шар диаметром около 30 см. (мне так показалось), затем последовал взрыв огромной силы и за одну-две секунды выгорела, почти, вся середина оконного косяка.
   Потом загорелись провода, расположенные под потолком, над шкапами, где лежали стопками дела совхозного руководства и секретаря. Бумаги моментально в пыхнули от высокой температуры молнии. И тут же, около дверей, сорвало со стены телефон и он со звоном упал на пол. Всё это произошло так быстро, что я не смог опомниться: что же это было такое? Ведь раньше я шаровой молнии ни разу не видал и сидел тут, не зная, что же это взорвалось? Я очень испугался. В комнате появилось очень много дыма и стало тяжело дышать. А Серков, видя всё это, не растерялся. Снял с себя фуфайку (ведь воды тут не было) стал сбрасывать со шкафов горящие бумаги и тушить огонь, захлопывая фуфайкой. Рукавиц у него не было и, вероятно, обжог руки, но вспыхнувший пожар успел потушить. Я больше сидеть тут не смог, выскочил из помещения и увидал, как со слезами на глазах спускалась вниз по лестнице жена начальника совхоза. Видимо, там, у неё, на втором этаже, тоже что-то было. Она сразу же бросилась в комнату к Серкову. Что потом было — я не видал.
   Но потом по совхозу пошёл разговор, что Серков, рискуя своей жизнью, потушил пожар, вызванный шаровой молнией и спас большое двухэтажное деревянное здание управления совхоза.
   В этом здании находились не только служебные кабинеты начальства. Тут была бухгалтерия и касса. И что самое страшное — в этом здании, в комнатах и квартирах размещались семьи вольнонаёмных, руководства, в том числе и квартира семьи начальника совхоза.
   Серков после всего этого не появлялся в клубе со своей балалайкой и не проводил занятий с нами. Лишь через неделю я случайно его встретил, идущего из управления совхоза в своём костюме, в котором он выступал на сцене в клубе совхоза Он явно куда-то очень спешил. Я поздоровался со спешащим Серковым и хотел задать ему ряд вопросов, но он улыбнулся и лишь махнул рукой. А потом сказал:
   — Вася, меня освободили. Уже получил деньги и документы и я уезжаю.
   — Куда же вы поедете?
   — Не знаю. Работу с балалайкой найду, где есть подходящие клубы или театры. Так что, дорогой Вася, учись играть сам, как когда-то учился играть на тальянке. Осваивай нотную грамоту и больше тренируйся. Посматривай, как играют другие балалаечники и перенимай от них всё хорошее. Ведь ваши балалайки останутся здесь— и простился со мною,
   Так я расстался с хорошим музыкантом, мужественным и честным человеком, который был у нас в совхозе в заключении. За что его осудили — я не спрашивал, но, видимо, статья не опасная, так как он вольно ходил по совхозу и ему доверяли охранять здание управления крупного совхоза, святыню, куда не всякого пускали. С отъездом Серкова наш тощий музыкальный балалаечный коллектив распался. И мы уже учились каждый сам по себе.
   В клубе совхоза, почти, каждую неделю, по воскресеньям, показывали кинофильмы, которые доставляла к нам почта летом на пароходах, а зимой — на почтовых лошадках.
   Билеты на посещение просмотра кинофильма тогда стоили относительно дорого и не все родители отпускали своих детей посмотреть кино. Но желания посмотреть кинофильм у молодёжи было много, хотя кинофильмы в то время были ещё немые. Но это не смущало молодых зрителей. Читать-то они умели. Кто не имел денег на билет в кино, те старались проскользнуть незаметно в зал без билета. И некоторым удавалось. А кто не смог попасть в кино, те вертелись около здания клуба в надежде, что кто-нибудь их проведёт не на первый, так на второй сеанс... После посещения шло живейшее обсуждение кинофильма тут же около клуба теми кто его посмотрел.
   И заканчивались обмены впечатлениями о кино, когда взрослые приказывали ложиться спать. Зал нашего клуба был маленький. Вмещалось только человек сто пятьдесят-двести. А желающих посмотреть кино было больше. Поэтому за вечер кинокартину прокатывали два, а иногда и три раза.
    Мои родители отрицательно относились к просмотру кинофильмов. Мол, всё это пустые выдумки и только лишняя трата денег. А зарабатывали кулаки в то время очень мало. Платили за работу столько, чтобы было можно реализовать (выкупить всё) продуктовую карточку. А на одежду уже не хватало, да её и не было в то время в магазине. Давали товары только по списку, заверенному начальником совхоза. В списки включались такие, у кого много детей и родители хорошо работают. Все остальные донашивали то, что успели привезти при высылке с родины. А если кто ничего не успел привезти, те со слезами шли к начальству, чтобы им разрешили купить необходимое, чтобы прикрыть свою срамоту. Уж до того одежонку износили, что даже заплаты не держались на ней. Только лишь с отменой карточной системы положение с одеждой стало улучшаться. Но теперь она стоила очень дорого. И многим было не по карману, чтобы приобрести приличную, хорошую вещь. И доставались такие вещички начальникам и их прислужникам и вольнонаёмному составу, которые получали более высокую зарплату Так или иначе, но клуб люди посещали и каждый старался принарядиться, чтобы выглядеть поприличнее. Особенно хорошо одеваться хотелось девушкам. Ведь в совхозе, как и везде, молодёжь влюблялась и справлялись свадьбы. Это начальством тоже поощрялось. И на свадьбы, как и на поминки спиртное тоже выделялось начальством.
    В этом же клубе совхоза проходили все праздничные мероприятия и собрания, о которых оповещалось население по местному радио. Кстати, радио и электричество в совхозе появилось очень рано. Значительно раньше, чем в деревенских колхозах.
    Мне раз удалось побывать в клубе на собрании заключённых. Стоял вопрос о зачётах. На сцене за столами было совхозное начальство с бумагами. Там у них были все данные, кто и как работал в истекшем году. На сколько процентов выполнял рабочую норму, как себя вёл, учитывалось участие в общественной работе и многое другое. Для этого было над заключёнными много начальников разных рангов.
    На сцене один из таких начальников был в роли, вроде, ведущего. Он оглашал фамилию, имя и отчество заключённого.
   Тот вставал и стоя перед всеми, выслушивал свою, так сказать, характеристику деятельности за истекший год (собрание проходило после начала нового года, когда нее данные были обработаны в администрации совхоза). После чего объявлял решение руководства о степени сокращения срока нахождения в заключении. Это при условии, что у обсуждавшегося заключённого были все положительные характеристики и особый упор делался на его отношение к работе. На сколько процентов выполнял нормы выработки. Когда объявлялось, что истекший год заключения его считать за полтора года, в зале наступала тишина. Ведущий спрашивал заключённых, что согласны ли они с таким зачётом? Есть ли у заключённых по этому поводу замечания? И заключённые не отмалчивались, а зная своего товарища, высказывали своё мнение о величине зачёта. Для заключённых, пользовавшихся уважением и авторитетом, просили год заключения считать за два года. И сидящее начальство, посовещавшись минуту, часто удовлетворяли просьбу заключённых. Иногда бывали при зачётах другие казусы. Начальство положительно оценивало кого-то из заключённых, который лебезил перед начальством, всячески восхвалял их, а работал хуже других, а больше вертелся среди начальства. Заключённые таких подхалимов не любили и высказывали своё мнение, чтоб зачётов ему не давать. Опять, посовещавшись в президиуме, ведущий объявлял решение начальства.
    Зачёта хоть не лишали, но величину его всё таки сокращали, чтобы показать себя справедливыми перед массой заключённых. И часто по такому поводу в зале, среди заключённых, начинался недовольный шум и ведущий был вынужден наводить тишину, чтобы продолжать работу.
    Я убедился, что даже в лагере, с мнением заключённых считались, хотя не в такой степени, как в обычной жизни людей. Ведь в то время и в обычной жизни с мнением умных людей даже часто не соглашались, если во главе предприятия или организации стоял карьерист или неспособный, малограмотный руководитель, но стремящийся возвысить себя, вопреки мнения людей.
    С кулаками таких собраний не проводилось. Я не видал и не слышал об этом. Ведь кулаки были не судимы, срока ссылки не имели. А раз срока ссылки не имели, то им были не нужны и зачёты. Хотя тоже и кулаки по разному работали. В большинстве они были честными и трудолюбивыми людьми, но и среди них тоже оказывались подхалимы. И этим подхалимам в совхозе жилось лучше.
    Начальство делало им всяческие поблажки, но зато среди основной массы кулаков о таких велись нелестные разговоры и дружбы с ними они не хотели заводить. Но всё же, при большой беде, приходилось иногда против воли своей совести, обращаться к таким за помощью. И если получался положительный результат, отношение кулаков к ним менялось. Но такое бывало крайне редко. Ведь подхалимы были большими шкурниками, любившими только самих себя.

    Не легко жилось в совхозе кулакам. Они были лишены элементарных прав. И положение их было на уровне рабов. Они были скованы и выполняли только волю начальства и работали за кусок хлеба, чтобы не умереть с голоду. Но в сознании их, в душе теплилась надежда, что это тяжёлое время должно кончиться и надо только набраться терпения, выжить и пережить это тяжёлое чёрное рабство.
    Точно не помню, но видимо, в начале 1935 года, когда я учился в пятом классе совхозной неполной средней школы, в совхоз был направлен новый начальник. Кем направлен? Это было нам неизвестно. Многое в те годы было неизвестным. Но это необычное направление удивило всех жителей совхоза и слух дошёл до наших детских ушей. Новый начальник оказался из числа военных высшей лиги. На его петлицах красовались четыре ромба, не шпалы, а Красные ромбы. И это звание соответствовало генералу армии. За этим званием было впереди только одно последнее звание — Маршал Советского Союза. Какая причина вынудила высшие власти направить к нам, в совхоз, начальником столь именитого человека? И это ещё не всё. Он имел на груди три боевых ордена Красного знамени. Не один, а три. С одним орденом и то бы шум большой у жителей совхоза поднялся. Начались у жителей всякие домыслы и гадания. Попритихли кулаки в совхозе, хотя между собой разговоров было много. А был этот присланный Авксентьевский Константин Алексеевич, голос которого был слышен далеко по всему совхозу, пугал и так перепуганных высланных кулаков. Гадали: что же будет с ними с приездом в совхоз столь именитого начальника? Узнали, что Авксентьевский был лично знаком с Лениным и Сталиным и с высшей военной элитой и это ещё больше подстегнуло жителей на всякие домыслы и выдумки.
    Я уже упоминал, что в 1935 году учился в совхозной НСШ в пятом классе. И конечно, не только дети-учащиеся школы, но и учителя, пожелали встретиться в Авксентьевским и услышать от него о личных встречах с Лениным и Сталиным, о его героическом военном пути в годы гражданской войны. Видимо, директор школы, коммунист Новиков Фёдор Андреевич, побывал у Авксентьевского и уговорил его на встречу с коллективом учащихся и учителей школы. Не знаю, встречался ли он в клубе совхоза или в другом месте, с жителями совхоза? Скорее всего — не встречался.
   До прихода Авксентьевского в школу мы все, учащиеся 5-7 классов и учителя, собрались в самом большом классе.
    Класс был забит людьми до отказа. Авксентьевский вошёл в класс бодрым военным шагом. Все встали и поздоровались. Он вежливо ответил на приветствие. Константин Алексеевич был невысокого роста, весьма не старый на вид человек с хорошей военной выправкой. Когда он рассказывал о своих встречах и военной деятельности, то бодро расхаживал перед слушателями слегка наклонив голову, заложив руки за спину и, видимо, что-то вспоминал. Я из его воспоминаний ничего не запомнил, но зато на всю жизнь сохранил его волевой образ. И нам потом всем очень хотелось быть такими же, как и Авксентьевский.
   Константин Алексеевич в качестве начальника совхоза был не долго, вероятно, около года. И вскоре его перевели в другое место. А вот куда и кем? Это для нас осталось тоже неизвестным, Но все, кто с ним в совхозе встречался, сохранят на всю жизнь память о нём, о встречах с ним, как о выдающемся человеке, Герое гражданской войны.
    Вот о Чапаева, Щорсе и Пархоменко много написано и они были в ряду наиболее знаменитых героев гражданской войны. А вот об Авксентьевском в те годы почему-то все забыли. И писатели о нём книг писать боялись или был на том запрет сверху. Скорее всего запрет, связанный с его деятельностью уже после гражданской войны.
    Мне известно, что Авксентьевский из семьи волостного писаря. Родился в 1890 году. В 1916 году окончил военное училище. Участник Первой Мировой войны. Подпоручик старой российской императорской армии. Член Коммунистической партии с октября 1917 года. В Красной армии с 1918 года. В годы гражданской войны военный комиссар Вологодского, Ярославского, позднее Заволжского военных округов.
    С мая 1919 года — командующий войсками четвёртой армии. В августе — член РВС Туркестанского фронта, член РВС первой армии, (август—ноябрь 1919 г.), затем командующий войсками Заволжского военного округа и Второй революционной армией труда (с апреля 1920 года). В августе—октябре 1920 года — командующий войсками шестой армии. За бои с войсками Врангеля был награждён орденом Красного знамени (1920 г.) В 1921—1922 годах—заместитель командующего войсками Украины и Крыма (Фрунзе М.В.). За разгром бандитизма на Украине был награждён вторым орденом Красного знамени (1926 г.) Также награждён орденом Красного знамени Хорезмской НСР.
   В июле-августе 1922 года — военный министр Дальневосточной республики и главнокомандующий войсками народно-революционной армии Дальневосточной республики.
    После окончания гражданской войны находился на военных должностях.
   С 1931 года (30 января 1931 года) решением Политбюро ВКП (б) Авксентьевский уволен в бессрочный отпуск.
   На гражданке Авксентьевскому К.А. дали должность члена правления Центросоюза. Оказавшись на селе, такое должностное лицо встречалось с большой помпой и гостеприимством. В 1932 году закончилась его карьера в Центросоюзе. Дальнейшие следы Авксентьевского теряются. Но видимо, он оказался кому-то не угоден и от него решили избавиться, отослав подальше в глубь, на север России. И вот в 1935 году он оказался в нашем совхозе, а дальше следы его вновь теряются. 1941 год датируется его годом смерти, но при этом не указано ни число, ни месяц, а также причина смерти в возрасте 51 года. И хочется верить, что имя Авксентьевского К.А. не канет в неизвестность. Найдутся люди, которые исследуют его героический путь и народ будет знать имя и дела его, как знают имена Чапаева, Щорса, Пархоменко.
   Он достоин быть в их рядах.
    И вот опять встреча в этом совхозе. Я в 1938 году приехал на каникулы после окончания первого курса техникума. Моя мать работала старшей телятницей с новорождёнными телятами. Это самый опасный период их роста. И в её распоряжение прислали ветфельдшера по фамилии, кажется, Никольский. Я его видел только один раз, но мать сказала, что он был большим военным чином — заместителем начальника штаба Красной армии. Имел семь орденов, но в отличие от Авксентьевского, был лишен всех наград и воинского звания. Сколько он работал в совхозе — не поинтересовался. Но это уже другая страница повествования. Долго тянулось время запрета писать о таких людях: сейчас, когда их уже, почти, никого не осталось в живых, трудно проследить их деятельность и тем более узнать значимые факты из их жизни. Может, найдутся люди, возьмутся за перо, чтобы открыть историю жизни таких замечательных людей. Но вряд ли это будет правдивым описанием. Скорее станет вымыслом досужих писак. Ведь ложь в наше время стала весьма в моде. И чем интереснее она преподносится, тем скорее простой народ примет это за правду. А чтобы узнать правду жизни таких людей, надо долго рыться в архивных документах, чтобы найти правдивые крупинки их деятельности. В наше время не всякий на то решится. А вот, чтобы переделать и исказить историю или факты в жизни людей, за деньги на это мастера найдутся быстро. Но я верю, что в России есть честные и талантливые писатели, которые займутся кропотливым исследованием забытых в нашей истории великих людей, сделавших так много для нашей родины. Людей забытых и оставшихся в неизвестности или неугодных былым властелинам.
    Может, люди услышат голос Правды о таких, как Авксентьевский Константин Алексеевич.

Сентябрь 2007 года.

 

Обсудить "Балалаечник Серков и другие" на форуме

Написать письмо Василию Большакову

Список книг Василия Ивановича Большакова

Информация о Василии Ивановиче Большакове

вернуться