ПРОЗА/ВАСИЛИЙ БОЛЬШАКОВ/МОЯ ИСТОРИЯ-ИСТОРИЯ УЧИЛИЩА


© Василий Большаков, 2000 г.
© Первая публикация - Василий Большаков. Сборник. Дорога в комрай. Печора. Самиздат. 2000 г.
© Исправление, новая редакция Игорь Дементьев, 2005 г.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru, 2005 г.
 
 
 
Василий Большаков
"МОЯ ИСТОРИЯ-ИСТОРИЯ УЧИЛИЩА"


Внимание! Вы не имеете прав размещать этот текст на ресурсах Интернета;
форматировать и воспроизводить любым из способов.
Эксклюзивные права на публикацию принадлежат печорскому сайту "Свободная территориЯ" (www.pechora-portal.ru)
Приятного чтения!
 
 
Посвящается первым педагогам Печорского речного училища
Толпекину А.М.
Хозяинову Д.А
Гюппенен В.А.
Ануфриеву Н.З
Беляеву Г.П
Колегову И.М.
Кузнецову Н.И
Кузнецову И.И.
Котомину И.В
Зуеву Н.С.

Вечная Память и Слава им!
 
 
 


Большаков В.И. преподаёт лоцию курсантам Печорского речного училища.
© Реставрация фотографии - Игорь Дементьев
 
 

   Учиться меня тянуло с самого раннего возраста, ещё за три-четыре года до школы. Я с завистью смотрел, как старшие мальчики и девочки читали книги и писали в тетрадях. Мне больше нравилось, когда читали и я всё время просил свою мать, чтобы она научила меня читать книжки. Она ведь с отличием кончила в 1907 году церковно-приходскую школу. Это теперь что-то около чётырёх классов. Но все книги у нас в дому — церковные, а обычных книг, не говоря о детских, я не видал и о них ничего не слыхал. Не было в дому ни одной книги. Видал в дому раза два какую-то газету. Я просил купить мне букварь, но даже на него мать пожалела несколько копеек и послала меня в соседнюю деревню, там была начальная школа, чтобы я попросил у учительницы букварь. У матери воздержанность в дому во всём граничила с величайшей жадностью к наживе. Она копейку не выпускала из рук и всех нас учила этому. В начале я учился на церковных книгах разбираться в старо-славянских буквах и языке. Было трудно, но на радость матери, вскоре я уже бегло читал на старославянском языке, правда сущности читанного в большинстве не понимал и тут мать мне поясняла и делала перевод. Детская память цепкая и я всё быстро запоминал. Букварь, который мне дала любезно учительница, уже никоим образом меня не удовлетворял, я весь букварь знал наизусть. Мне нужны были другие книги, но о покупке их мать и слушать не хотела. Настало время мне идти в школу. Положил я в полотняную сумку замусоленный уже букварь, грифельную доску, вместо бумаги, на которой было можно писать и тут же стирать написанное, как на школьной доске мелом. Бумаги, карандашей, ручки с пером, резинки и прочих ученических атрибутов у меня не было. Мать на это денег не давала, а она была хозяином в дому. Отец же деньги, которые выручал от продажи муки, масла, все отдавал матери. Когда я, перед отправлением в школу, сказал матери, что у всех детей в сумках есть новые книги, карандаши, тетради, ручки, чернила, она мне назидательно пояснила: в школе всё это тебе бесплатно должны дать. Если кто очень богат, то пусть покупает. Мне было стыдно с моей сумкой идти в школу и ещё страшнее показать, что я несу в этой сумке. Когда мы в школе выложили свои сумки на стол и всё содержимое в них, учительница обошла все столы, осмотрела наше содержимое, сказав, у кого чего не хватает. Посмотрев на мое рядом с сумкой богатство, учительница мягко меня спросила: «Наверно ваши родители очень бедные?»
    Я не мог ответить на её вопрос, весь покраснел и молчал. Но за меня ответили мои одноклассники, что мои родители самые богатые в деревне. У них большое хозяйство и своя водяная мельница. Они числятся в кулаках. Тут отношение ко мне моей учительницы резко переменилось. Она мне сухо сказала, чтобы на следующей неделе родители купили всё недостающее. Она мне ничего из школьных принадлежностей не дала, а всех других снабдила у кого чего не хватало. Я чуть не заплакал от позора и презрения к моим родителям. Почему мои родители кулаки, а не такие, как у всех остальных детей нашего класса? Я — сын кулака, все знали и помнили это и не старались со мной заводить дружбу. Я с детства рос в отрыве от коллектива и меня давило одиночество. Я стал необщительным и стеснительным на все первые годы моей учебы. Друзей у меня было мало, да и те не дорожили моей дружбой. Придя из школы я не «шатался по деревне, не рвал валенки и одежду», как о других говорила моя мать. Лучшим и неизменным моим другом были книги и я всеми путями старался их достать себе почитать, хотя бы на несколько часов. Мать же мне за всё время учёбы не купила ни одной книги, за исключением кое каких учебников, тетрадей и карандашей, без чего не обойтись.
    Не помню, какие предметы мы изучали в первых двух классах, которые я успел закончить ещё на родине, но больше всего меня мучило чистописание. У меня в тетради всегда были откуда-то появившиеся кляксы и пятна от чернильных моих пальцев и грязных рук. Буквы в тетради были косые, не ровные и весьма разного размера. Другим учительница помогала, как надо правильно писать, садилась к ним за парту и они выводили все буквы вместе и ученик потом старался писать, подражая учительнице. Ко мне же не подсаживалась. Ведь я — сын кулака! Но однажды, когда она увидала у меня слёзы на лице, всё же, видно не вытерпела, села ко мне за парту, открыла чистую страницу и показала не только как надо писать буквы, а как надо держать в руках перо и ручку, как макать перо в чернила и сколько их набирать на перо. Показала всё только один, единственный раз и у меня с чистописанием стало дело исправляться.
    Во втором классе учительница меня пересадила на самый задний стол. Ведь я — сын кулака и чтоб впереди не мельтешил ей на глазах. Попал я за парту с более рослым пареньком, который так усердно выводил каждую букву, что на них было любо посмотреть. Я искоса глазами подсматривал, как он пишет и стал во всём подражать ему. Учительница редко смотрела в мою тетрадь и я не боялся, что меня начнут ругать за выводимые мною буквы. Но буквы уже стали получаться более красивые и ровные. Мне самому стало нравиться мое написанное в тетради.
   Раз учительница всё же подошла к моей парте, взяла руки мою тетрадь, посмотрела и, ничего не сказав, положила обратно на парту. Раз учительница ничего не сказала и не поругала меня за чистописание, значит так и надо продолжать. И я старался хорошо писать не только в тетради, а на всяком чистом клочке бумаги.
    Теперь я не страдал от кривых букв в тетради. Я старался воспроизводить понравившиеся мне почерки других людей и у меня это получалось. Я мог одну страницу написать одним почерком, а другую — совсем иначе. Во втором классе появился предмет: «Рисование» и мне купили цветные карандаши. Но на чём рисовать? В тетради можно рисовать только в школе, а другой чистой бумаги у меня не было и я стал заполнять рисунками газетные поля. На газетные поля хорошо вмещались пароходы и наша река Юг, тянувшаяся у меня на всю длину газетного листа, дым шёл ещё дальше, уходя вкруговую на другие поля газеты. Раз на уроке рисования учительница сказала, чтобы каждый нарисовал, что он хочет. Я нарисовал, послюнив химический красный карандаш, чтоб по ярче и по жирнее получилось, большой красный флаг со звездой. Учительница подошла, посмотрела и сказала: «Молодец!» Всего один раз она меня похвалила за два года учёбы.
    На родине, в этой школе мне уже в дальнейшем учиться не пришлось и я смутно помню учеников своего класса, а фамилии и имена уже давно забыл. Учеба моя продолжилась уже в ссылке, в Коми области... Мы жили в деревне, где в школе было всего два класса и отец, чтобы я зря не болтался без дела, велел мне идти учиться во второй класс на второй год. Я было запротестовал идти во второгодники, но он сказал: «ведь здесь никто не будет знать, что я — второгодник» И вот с этого второго класса я стал примерным учеником, оказывал помощь отстающим в учёбе, а в дальнейшем почти во всех классах был в числе отличников. Меня везде хвалили и ставили в пример другим, нерадивым ученикам...
   В третьем и четвёртом классах мне пришлось учиться в другом селе, где была полная начальная школа и мои родители, с разрешения начальства, переехали в это село. Школа была новая, большая со светлыми классами, но наглядных пособий было мало, как и везде тогда во всех школах. Скудно жили в то время и основным наглядным пособием были сам учитель, классная доска и мел, который работал по разному у всех учителей. И ещё голос и знания учителя, которые определяли их отношение к нам, ученикам: доброе, уважительное, правдивое или злое, безразличное и лживое.
    В пятый класс я поступил учиться уже в совхозную школу-семилетку. Учительский коллектив здесь был наголову выше во всём по сравнению с другими мне знакомыми школами. Здесь ещё были учителя старого поколения, относившиеся уважительно к нашей истории и нашему Отечеству. Многие были репрессированы за неизвестные нам их провинности. Об этом они нам не рассказывали, но преподавали мастерски, не заглядывая в учебник. У них всё готово было в голове и читалось ими наизусть. Но зато и требовали они с нас много больше, чем в других школах. Такие учителя, как Ведринская Раиса Ивановна, в содружестве с Шутовым написавшая учебник русского языка, старик Сперанский, литератор с высшим образованием, запомнились нам на всю оставшуюся жизнь. И все остальные заслуживали от нас высшей похвалы и уважения... Были в посёлке и отбывавшие наказания, за что нам неизвестные, знавшие по восемь иностранных языков... Одно время начальником совхоза был некто Авксентьевский, выступавший перед нами в школе с воспоминаниями и личными встречами с Лениным и Сталиным, награждённым тремя боевыми орденами Красного знамени. И это в довоенное время! Много там было и других знаменитостей, но нам неизвестных. Побывала там и дочь Рыкова Алексея и жена Маршала Тухачевского.
    В 1937 году я закончил седьмой класс. Нам, кулацким сынкам, дочерям, дали право выезда на учёбу в техникумы и училища. Я семилетку закончил с отличными оценками и мог поступить в средние специальные учебные заведения без вступительных экзаменов. Меня только одного из всех приняли в комсомол и решение утвердил райком комсомола.
   Наш любимый педагог Веселовский Гавриил Михайлович был родом из Москвы. Как он попал на работу в такое захолустье да ещё к кулацким детям, мне не известно. Но относился он ко всем нам душевно. Особенно любил и уважал прилежных в учёбе. И когда мы закончили семилетку, он посоветовал мне ехать учиться в Москву, в политехникум связи, но стипендия там очень маленькая, всего 68 рублей. Не проживёшь в Москве на такую стипендию, а на родителей у меня надежды не было. Когда учился в пятом классе без родителей (они жили в другом месте за 40 км от меня), они за всю зиму мне из продуктов питания не послали ничего, хотя мать работала в столовой и отец, кроме работы, рыбачил, получали рабочие карточки на продукты а я жил только на то, что давали мне по карточке, как учащемуся, хлеба 400 граммов в день и кое какие продукты на приготовление варева. А где варить и кто будет варить? Я всё это моментально поглощал в сухом виде за несколько дней и на оставшиеся 25 дней месяца было только 400 граммов хлеба, которые я поглощал не сходя с места. А родители получали по 700 гр. хлеба, каждый день у них был приварок и голода не испытывали. Хотя в семье я рос у них тогда один, но их отношение ко мне было безразличное. Такое же безразличное отношение было ко мне и у брата Николая, который жил отдельно своей семьёй в том же посёлке, где была и моя школа. Я часто заходил к ним в комнату, где они жили, страдая от голода, но редко бывало, чтобы хотя немного дали покушать. Не дружная у нас была семья, не помогали в беде. Все стремились жить только для себя, чтоб только ублажить свою душу, а о своих даже забывали. Мать хвалилась перед другими женщинами, что вот «Васька у меня отличник учёбы и учителя его хвалят», а что у меня было в животе — не спрашивала. Потом, когда они переехали в посёлок, мне стало жить сноснее и питался вместе с ними. Такое отношение было ко мне, когда я уехал учиться в техникум. Карточной системы тогда уж было. Были бы деньги, купить все было можно для нормального питания. Но жил я только на одну стипендию. Мне за четыре года учёбы никто не выслал ни копейки денег, а надо было не только кушать, но и свой голый зад чем-то прикрывать. Да и продукты стоили дорого. О своих годах учёбы в техникуме я расскажу ещё ниже. Так вот мой уважаемый учитель посоветовал мне ехать учиться в Москву и я, не подумав, направил туда документы, а как там я буду жить? Гавриил Михайлович сказал, что около техникума есть дешёвая студенческая столовая, так называемая «Обжорка», где питание не так вкусное, но зато за копейки можно утолить голод.
   Через несколько дней меня вызывает начальник совхоза и говорит, что надо мне ехать учиться в Ухтинский горный техникум (наш совхоз был в системе Ухто-Печорских лагерей). Здесь ехать много ближе и стипендия там больше раза в три, что для тебя будет много значить, а в Москве тебе не выжить. Я почувствовал, что он говорит реальную правду, а не какие-то несбыточные надежды... К тому же он сказал, что он уже забронировал там одно место для меня и можешь ехать к началу учёбы, а документы из Москвы потом вышлют по почте. Он уговорил меня и я решил окончательно — надо мне ехать в Ухтинский горный техникум. Немного погодя я туда и отправился вначале по реке Печоре на пароходе, а потом, как мне сказали, на пароходе по реке Ижме.
   Доехал на пароходе до Щельяюра, а потом пешком до Диюра и тут рядом река Ижма, но по Ижме уже судоходство было закрыто ввиду мелководья. Надо идти 300 км одному, не зная дороги в тайге и лесами. Повертелся тут денька два, думал, может, почтовым транспортом, но сказали, что дорога обойдётся около 300 рублей. А у меня денег всего 200 рублей! Приеду туда, а что там кушать буду, на что жить мне первое время до стипендии?
   В это время в Щельяюре вёлся третий набор в речной техникум на первый курс. Там было два отделения: судоводительское и судомеханическое. Шли уже экзамены. Я обратился к директору, рассказал, в каком положении: документы в Москве, ехал учиться в Ухту, но денег на дорогу не хватило. Я сказал, что школу закончил с отличием. Он мне сказал: подайте телеграмму в Москву, чтобы выслали ваши документы нам в Щельяюр, а экзамены без подтверждающих документов придется мне сдавать. Хорошо, что в техникуме был недобор поступающих, а то могли бы вообще отказать в приёме без наличия документов. Экзамены по математике и русскому языку я сдал на отлично, а тут и документы из Москвы пришли. Меня вызвал директор и сказал, что остальные предметы можно не сдавать. Буду зачислен по моей просьбе на судоводительское отделение техникума. На наше отделение судоводителей экзамены многие не сдали, были отчислены и оказался недобор учащихся и у многих опоздавших экзамены принимали, когда уже шли занятия и мы начали учёбу. Нужно было выполнить установленный план набора на отделение в количестве 30 человек Почти половина поступивших были кулацкие сынки, а остальные местные жители из коми ижемцев и русские устьцилёмы.
   В посёлке Новый Бор у меня был товарищ, который по годам был старше меня, а в школе закончил всего пять классов и то с грехом пополам. Ему бы не учиться, а пора жениться. И вдруг он, звали его Николаем, является в техникум с аттестатом об окончании семи классов. Как и где этот аттестат они достали, я не спрашивал. У него приняли документы и предложили сдавать экзамены, а в голове-то у него знаний нет. Математику сдавал в нашей группе, когда у нас шли уроки. Учитель посадил его за передний стол, а я подсел сзади его, посмотрел, какие задачки и примеры ему заданы и тихонько всё минут за 20 сделал. Сунул ему шпаргалку, а он только перерисовал. После уроков ему сказали, что он математику сдал. На второй день письменная работа по русскому языку и литературе, но в группе судомехаников. Он получил тему по роману А.С.Пушкина «Дубровский» Я на перерыве ему быстро сочинение написал, благо тогда перерывы между уроками у нас были 15 минут. Он опять моё сочинение переписал и опять сдал... А по Конституции СССР мне пришлось с ним денёк позаниматься и он на экзаменах там кое-как выкарабкался. В общем, зачислили Николая учиться в техникуме в нашу группу. Я с ним сел заниматься за один стол рядом. Он абсолютно ничего не понимал в алгебре и мне, на свою голову, пришлось его учить вечерами начиная с азов. Так пришлось с ним заниматься и по другим предметам весь год, начиная с азов. Преподаватель, когда вызывал его к доске, чтоб решить задачку или пример, возмущался: «Ты хоть что-либо по алгебре знаешь, Николай... Как же вступительные-то экзамены ты сдавал?» Он только отмалчивался и получал очередную двойку. Семестровые экзамены фактически сдавать пришлось за него мне, таким же образом, как он сдавал и вступительные экзамены. Николай чувствовал, что я его тяну, помогаю и не только я, а вся группа. О пятиклассном образовании его знали немногие. А раз мы сами его к себе затащили, теперь нам же самим придётся тащить и дальше. Хорошо, что он новые предметы преодолевал сам. А старое пришлось ему вкладывать в голову всем нам в долгие зимние вечера. Николай был парнем усидчивым и не обидчивым. И помогали ему все с охотой. Особенно много с ним возился наш староста группы Карельский Василий Назарович. Он был действительно старостой, так как на 10-12 лет был старше всех нас и его ум и жизненный опыт были, как у взрослого человека и его просьбы мы беспрекословно все выполняли. Родом он из Архангельска. Оттуда родителей и его выслали в Новый Бор. Помнил ещё Гражданскую войну и английскую интервенцию. Очень трудно было Николаю учиться первые два года, когда, в основном, шли предметы общеобразовательного цикла, но с нашей помощью он подтянулся к середнячкам в группе. На третьем курсе уже пошли специальные предметы и наш Николай пошёл в учёбе вровень с нами, получал заслуженные четвёрки и пятёрки. Никто из преподавателей до окончания техникума не знали, что Николай поступил учиться с пятиклассным образованием Когда получали дипломы на выпускном вечере, мы свою тайну открыли и учителя все очень удивлялись нашей добровольной помощи в освоении предметов взрослому неучу Николаю. А Николай — парень рослый, красивый, общительный и по виду выделялся среди нас. На него уже засматривались девочки на танцах в нашем клубе. К тому же он хорошо играл на балалайке. И мы стали организаторами струнного оркестра в нашем техникуме. Техникум только ещё образовывался, с началом учебного года перешли в новое учебное здание. Много было надо средств на обустройство, но новый директор техникума Толпекин Андрей Максимович нашёл немного денег и на оркестр. Нам купили балалайки, мандолины, гитары, контрабас, баян и дело у нас пошло. Нотной грамоты из нашего коллектива никто не знал и подбирали мелодии песен на слух. Кое где путались и ошибались, но нам в своём клубе ребята и девчата всё прощали, ведь зато резво мы играли на танцах вальсы, краковяк и другие тогда распространенные танцы. В оркестре нас набралось 15-17 человек и костяк его сохранился до самого выпуска. В выходные дни нас на грузовой машине возили поиграть в клубах ближайших колхозов. Но дальше этого мы не пошли. Не было у нас музыкальной грамоты, а специалистов по музыке в селе не было. А для себя нам и этого хватало, зато оркестр жил, играл и пользовался большой популярностью в техникуме. Когда на каких либо праздниках, как только директор с женой появлялся в клубе, мы весело ему играли марш или «Весеннюю Москву». Он ведь сам был москвич. Любил он наш самодеятельный оркестр. Появились в оркестре и скрипки. Трудное тогда было время во всём... Но особенно тяжело жилось нам материально. Мы все люди молодые, росли и нам пищи тогда требовалось много, а из дому, почти никому, помощи не оказывали. Родители или не имели возможности нам помогать или считали, что если уехали, то пусть сами себе и зарабатывают на пропитание И мы старались к своей стипендии добавлять по-возможности свои трудовые средства, где попадалась работа и возможность что-то заработать. От работы мы никогда не отказывались, а сами её ходили искали в разных организациях. Но наш Щельяюр — посёлок, а не город и не много где что найдёшь. Директор в этом нам помогал и поощрял. Наш струнный оркестр он много раз премировал небольшими денежными премиями, а мне, как руководителю, вместо моих дырявых брюк, даже подарил в торжественной обстановке новые, хлопчатобумажные крепкие брюки и я целый год не мог на них протереть дыр на заднице. Я хорошо рисовал и писал. Поэтому мне часто давали задания на изготовление наглядных пособий. Их в техникуме совсем не было. Все схемы и рисунки брали из книг и увеличивали их до необходимых размеров. И за это тоже кое что платили. Тяжело было учиться нам, приезжим, на первом и втором курсах. Стипендия 120-130 рублей в месяц, а мне, как отличнику –140-150 рублей. Летом работали на штатных должностях матросов, проходили плавательскую практику и был наш оклад всего 65 рублей в месяц да ещё бесплатное двух разовое коллективное питание. Конечно, при таких окладах, ничего на зиму мы не заработали и на втором курсе зиму так же прозябали и бедствовали. После второго курса весной пошли на практику на штатные должности штурвальными, так раньше называлась должность рулевого на судах. Оклады повысили и получали в месяц 350-400 рублей, кроме колпита. Немного заработали на одежду. Ведь все мы пообносились. Стали взрослыми и всем хотелось хорошо одеваться, не срамиться перед сельскими девушками, которые в субботу и воскресение валом валили в наш небольшой клуб и на танцплощадку. А купить хорошее — средств не имели. И хотелось бы кое кому потанцевать, но в заплатах на заднице танцевать не пойдёшь! И все скромно стояли у стенок и смотрели, как другие танцуют. Даже девушкам отказывали в приглашении идти на танец. Занятия на третьем курсе у нас начинались только в октябре и мы смогли подольше поработать на пароходах. Кое что заработали себе на одежду и уже на стояли робко у стенок в танцевальном зале... Я же, как руководитель оркестра, редко отходил от оркестра на танцы. Танцевал не важно да и оркестр без меня начинал беспардонно в музыке вздорить и путать и игра прекращалась ко всеобщему смеху всего зала. Приходилось снова идти в оркестр, бросая подругу по танцам. После третьего курса нас всех назначили на пароходы вторыми помощниками капитана. Как-то быстро мы привыкли к командной должности и свою работу выполняли не хуже других помощников. Зато зарабатывали хорошо и нас, непривычно, называли по имени и отчеству. Все приоделись в новые купленные флотские формы. Любо на нас было глядеть и на уроках и на отдыхе в клубе. Мы были заводилами во всём и вся художественная самодеятельность — наша и спортивная жизнь в наших руках. Ведь жили мы уж не с пустыми желудками, а сытыми приходили на уроки. Художественная самодеятельность гремела по всему району. С постановками ездили даже в райцентр. Но самым замечательным в техникуме — была массовость спортивной жизни. У нас были всевозможные кружки, в большинстве военно-патриотического воспитания: Ворошиловский стрелок, сдача норм на значок ГТО, ГСО и другие. Обстановка в стране была такая, тревожная. Многих учащихся, достигших призывного возраста призвали в ряды Красной армии. Поредели наши группы, но нас, кулацких сынков, пока не тревожили, не доверяли нам дать оружие в руки. Уже чувствовалось в ближайшем будущем наступление войны и преддверием к ней была финская компания, унесшая с наших северных районов много прекрасных молодых жизней. Самое большое внимание в спорте было теперь обращено на лыжную подготовку учащихся. Мы каждую неделю совершали десятикилометровые пробежки на лыжах. Устраивались и дальние переходы. Нас в эти переходы тоже не брали, а участников набирали из комсомольцев. Меня, как о том поведал я ранее, ещё в Новом Бору, в школе, только одного из кулацких семей, приняли в комсомол, решением райкома комсомола мой приём утвердили. Но в техникуме мне сообщили, что решением Ижемского райкома комсомола я из комсомола исключён... за связь с родителями!!. Не пожелали даже меня выслушать на комсомольском собрании и на бюро Ижемского райкома комсомола, тогда как родители мои ещё 23 февраля 1935 года были восстановлены во всех правах решением Архангельского крайисполкома и считались на месте жительства вольнонаёмными, не спецпереселенцами. Меня не так тронуло исключение из комсомола, как сама процедура исключения, как грубая, вопиющая несправедливость к личности в обществе. Нам до самого последнего момента обучения не выдавали даже паспортов, а были у всех временные удостоверения сроком на три месяца, которые регулярно все четыре года продлялись и лишь перед самым выпуском выдали паспорта, ибо без них нас не примут на работу в пароходстве. Более кулацких сынков в нашей комсомольской организации не было... Мы все были «беспартийными», но учились и работали много лучше их. И педагоги за это с уважением относились к нам, а с последней практики в командной должности пришли с отличными отзывами от капитанов судов. Влияния на нас комсомольской организации мы не чувствовали и были благодарны руководству техникума за возможность организовывать нам свой досуг, с пользой и культурно проводить свободное время. За всё время нашей учёбы я не знал случая, чтобы учащиеся техникума были виновны в совершении уголовного преступления. Конечно баловство и нарушения дисциплины были и выговора за это получали, но не более этого. Наш период учёбы 1937-1941 годы, были годами репрессий, хотя это нам преподносили, как борьбу с «врагами народа». Мы читали газеты, слушали радио, но комментариев по такому поводу не делали, знали что кулацким сынкам очень быстро можно было превратиться самим во «врагов народа». Только в душе была дума: откуда у нас вдруг взялось столько врагов народа в высших эшелонах власти, не говоря уже о низах, где люди буквально исчезали из семейных очагов и на работе. И у нас, в техникуме это не прошло бесследно. Был у нас замечательный педагог, инженер-механик Кузнецов Н.И. Все его уважали, как прекрасного человека и учителя. И вдруг, нет его. Приходит вместо него уже другой человек вести его уроки. Мы было поинтересовались, куда он девался, может, заболел. На наши вопросы педагоги промолчали. Они-то, видимо, знали. И мы тогда догадались и тоже замолчали и больше уж не спрашивали, но память-то о нём среди нас осталась.
    Во время финской компании 1940 года прибыл к нам преподавателем судоводительских предметов Гюппенен Виктор Аверьянович, инженер-экономист водного транспорта. Достойно отслужил военную службу на Тихоокеанском флоте, человек весьма высокой культуры и грамотности. «Прибыл» потому, что у него финская фамилия и из его рода кто-то по национальности был финн. Убрали из Ленинграда, где он проживал и учился, подальше от Финляндии, не дай Бог, чтоб туда не сбежал. А таких педагогов, как он, в техникуме можно было уместить всех на пальцах одной руки. И прижился Виктор Аверьянович здесь на севере, женился тут, пошли дети. Стал вскоре завучем и, почти, до пенсии, работал на этой трудной должности. Сколько учеников прошло через его руки, но все с уважением его вспоминают до сих пор.
    Плохо в техникуме тогда было с преподавателями судоводительских дисциплин. И часто нам уроки давали по совместительству капитаны и капитаны-наставники. Даже из Московского речного техникума для преподавания общей лоции присылали педагога Петрова, который весной с нами распростился и уехал обратно в Москву. Прекрасно вёл уроки и сам директор техникума Толпекин А.М. По специальности инженер-механик, он много сил вложил в подготовку будущих техников-механиков для Печорского пароходства. Как только техникум окреп, его перевели во вновь организуемое учебное заведение начальником Красноярского речного училища. Никогда не забуду, когда после сражения под Прохоровкой в 1943 году я был ранен и он прислал мне денежный перевод 300 рублей, чтоб я быстрее поправлялся. Не забыл меня, хотя после окончания техникума прошло уж больше двух лет.
   Были преподаватели и другого порядка. В то время у нас был введён в обучение большой курс предмета «Политическая экономика», не помню точно, но около 500 часов! И этот предмет выносился на Государственные экзамены, наряду со специальными предметами. Вела этот предмет Болотова. Придёт в класс, сядет за стол, откроет книгу «Политическая экономика» и давай читать. Мы её попросили, чтобы помедленнее читала, ведь кое что надо записать, учебника-то не было. А вечером, собравшись, уже все совместно, приводили записи в порядок. Завтра нам надо будет грамотно отвечать. Ведь предмет сложный и политический. Не долго она продержалась. Заменили её другим педагогом. И впечатления о предмете она мало оставила. В жизни знания этого предмета нам, почти, не понадобились. А вот сейчас в нашем новом капиталистическом государстве знания эти кое кому бы пригодились из новоявленных коммерсантов, купцов, чтоб можно чище грабить простой трудовой народ.
    В конце учебного года на четвёртом курсе нас осталось 13 человек, остальные из тридцати были отчислены по различным причинам: призыв в ряды Красной армии. болезнь, плохая успеваемость и тяжёлое материальное положение и пр. Но зато оставшийся костяк был лучшим в техникуме Государственные экзамены сдали все с оценками только на 4 и 5. Наш староста Карельский Василий Назарович получил диплом с отличием. У него в аттестате по всем дисциплинам и практике были все оценки 5, ни одной даже четвёрки! Это абсолютный рекорд, которого пока ещё повторно не достиг никто в истории нашего учебного заведения. Василий Назарович всю свою жизнь до выхода на пенсию проработал в управлении Печорского пароходства в структуре движения флота. Второй диплом с отличием получил друг Василия Назаровича — Крутиков Николай, скромный и тихий товарищ. Я за всё время не видал его вспыльчивым. Он прошёл военную школу и службу во время войны в тыловых частях и я последний раз его видал уже пожилым человеком в чине подполковника. Остальные 11 человек получили обычные дипломы. У кого-то вкралась тройка или не хватило пятёрок до 75 %. Но кандидатов на дипломы с отличием было больше. У меня было всего две четвёрки, но была одна тройка по первой плавательской практике, по всем остальным предметам были отличные оценки. Отличной репутацией в группе и в техникуме пользовался Алексеев Василий, баянист и балалаечник в оркестре. Всегда вдумчиво относился к изучению любого предмета. Его родители тоже были высланы на Печору в посёлок Ичет ди. После техникума я последний раз его видел в должности капитана пассажирского парохода, но во время войны был мобилизован и погиб в боях за Родину.
   За передним столом сидели два неразлучных друга: Шульгин Анатолий и Суханов Владимир, но оба с совершенно противоположными характерами. Шульгин – подвижный, неугомонный, вечно улыбающийся, за что учителя его частенько на уроках предупреждали, чтоб сидел по спокойнее, но проходило несколько минут и весёлое состояние вновь возвращалось к нему. Он жил полной жизнью и песни всегда звучали из его уст. Если он находился в кругу девушек, то там всегда был слышен весёлый смех... Занимался вечерами не много и отличными оценками не блистал, однако на четвёртом курсе стал уже много серьёзнее и к концу учёбы женился. Женился вместе с Володей Сухановым. Володя был всегда спокойным, мало подвижным, но с другом никогда не расставался. Учились умеренно, особо не загружая себя. После окончания техникума во время войны были призваны в армию и оба погибли в боях за нашу Родину, оставив своих подруг вдовами. Дегтярёв Николай в нашей группе был самый рослый, активный участник и организатор всех спортивных мероприятий. Полный кавалер всех спортивно-оборонных значков. Они всегда красовались на его груди. Женился ещё до окончания учёбы в техникуме на девушке из параллельного судомеханического отделения. Любил деловые, обстоятельные разговоры. Зубарь Василий старше нас на 4-5 лет, хороший математик и прекрасный шахматист. Парень всегда деловой, не тратил время попусту, очень много читал. Учился хорошо и Госэкзамены сдал на отлично. Вдовенко Сергей — уже пожилой, немного моложе Карельского Василия. Женат был ещё до поступления на учёбу. Проживали с женой на частной квартире. Подрабатывал немного фотографией. Человек спокойного характера с хитрецой. Самым спокойным в группе был Немов Иван, учился хорошо и вечерами много занимался, готовясь к урокам. Деловой и рассудительный, не любил тратить время на развлечения по «пустякам». Вёл уединённый образ жизни. Со всеми был вежлив и никогда не показывал себя раздражительным. Два друга: Семяшкин Михаил и Смирнов Аркадий. Самые молодые в группе, оба местные, щельяюрские, по национальности — коми. Оба сидели за одним столом. Оба учились ниже среднего в нашей группе и нам часто приходилось им не только помогать, но и частенько понукать, чтоб занимались лучше и «не тянули группу назад». Смирнов Аркадий числился лучшим стрелком в техникуме, за что получил прозвище «Пистолет». Женился очень рано, ещё во время учёбы в техникуме. Произошло как-то всё быстро и неожиданно для нас. Ведь он был самым молодым в группе. Во время войны был снайпером и о нём много писалось в газетах, что за боевые заслуги награждён орденами, но война взяла и его молодую жизнь, а его друг Семяшкин Михаил пройдя войну, вернулся в Щельяюр и там умер. Оба они учились туго, но группа наша была сильная и держала обоих в руках, так как часто и на уроках они бывали возмутителями порядков. Несмотря на трудности оба Госэкзамены сдали без троек.
    Из тринадцати выпускников нашего третьего выпуска судоводителей семь человек были участниками Великой Отечественной войны, из них четверо не вернулись домой, отдав свои жизни за нашу Родину, за нас, чтобы мы могли жить спокойно и счастливо. А сколько ещё имен из числа наших выпускников техникума, которые сражались на фронтах войны, отдали свои жизни во имя спасения живых и их имена для нас пока остаются неизвестными?!

ВЕЧНАЯ ИМ СЛАВА.
ВОТ ИХ ИМЕНА:
АЛЕКСЕЕВ ВАСИЛИЙ
СМИРНОВ АРКАДИЙ
СУХАНОВ ВЛАДИМИР
ШУЛЬГИН АНАТОЛИЙ

А троё вернулись домой:
Большаков Василий,
Крутиков Николай
Семяшкин Михаил

    По последним данным на новый век в живых остался из выпуска 1941 года только ваш, вам признательный автор этих записок. От Судьбы не уйти никому никуда!
   Мне хочется немного продолжить учебную историю техникума. Мы знаем, что техникум в начале был организован в Сыктывкаре, но в связи с наметившимися большими грузоперевозками по реке Печора, техникум перевели через год в село Щельяюр, основную базу речного флота на Печоре, где фактически производился ремонт почти всего самоходного и большинства несамоходного флота пароходов на Печоре не строили, а несамоходный флот состоял из деревянных барж, которые строились на верхней Печоре — на Покчинском Судострое и в селе Няша Бож. В 1937 году было закончено строительство деревянного двухэтажного здания техникума и только с этого года он стал нормально функционировать Учебно-наглядными пособиями техникум не располагал. Что было возможно, изготовлялось собственными силами. Большая оторванность техникума от центра России тоже сказывалась на снабжении, ведь тогда, ещё до войны, железной дороги не было и доставка грузов в техникум была затруднена. А война и первые послевоенные годы, были годами разрухи и восстановления хозяйства и было не до снабжения техникума в полной мере. Очень много вложил сил в дело пополнения библиотеки директор техникума Толпекин А.М. Он закупил на аукционе в Москве старинную библиотеку и книжный фонд пополнился почти 20 тыс. экземпляров книг. Да каких ещё книг! Все в толстых старинных переплётах, на бумаге, которая «звенела» в руках. Крупный шрифт привлекал всякого к чтению и не утомлял глаза. Тем более большинство книг было иностранных классиков. В наше время и здание «западной» литературы было очень ограничено и мы имели возможность познакомиться с классиками иностранной литературы не по словам наших учебников, а на деле, взяв в руки книгу, каких не было в других наших библиотеках.
   Не сумели наши начальники сохранить эти ценнейшие книги, изданные в середине ХIХ столетия. Почти все куда-то разошлись «по рукам», остался только мизер от этих книг в шкафу «для показухи» не насчитывающий двух сот экземпляров. Учащимся уж не видать теперь этих ценнейших книг. А мы их за 4 года почти все перечитали. За некоторыми книгами была даже очередь. А какая была богатая энциклопедия! Мне помнится, не менее 50 увесистых томов. Там всё можно было найти и даже так почитать её было нам интересно. И вся библиотека была цела, пока директором техникума оставался Хозяинов Д.А., а библиотекарем — его жена Анна Афанасьевна. Когда в 1961 году Хозяинов Д.А. по каким-то неизвестным нам причинам был снят с работы без права оставаться работать в училище, вскоре с работы была уволена и библиотекарь Анна Афанасьевна, которая работала в ней, почти, со дня основания библиотеки в техникуме. Она по памяти знала все лучшие книги, находящиеся в библиотеке. За 17 лет существования техникума в Щельяюре учебная база практически ни чем не пополнилась. В этот период бурно рос город Печора и база речного пароходства. В пароходстве, видя бедственное положение техникума, предложили нам перебазироваться в город Печора.
   Директор техникума собрал всех преподавателей и сотрудников и поставил вопрос о переезде техникума в Печору. Сказал, что жильем будут обеспечены все, но учебная база хуже, чем в Щельяюре, но она временная, что стоится новое большое здание техникума, есть надежда на будущее. В Щельяюре мы ничего не дождёмся. Большинство согласилось ехать в Печору. Местных, не желавших ехать, рассчитали и они уволились. Приняли решение перебазироваться. Всё, что у нас было, запечатали в ящики, а мебель была старая, её перевозили открытой. Все своими силами погрузили на баржу-зонтовку, в том числе и личное имущество переезжающих, а личный состав поехал на пассажирском пароходе. В Печоре пароходство предоставило всем приехавшим квартиры и грузовой транспорт для перевозки всего привезённого на барже. И опять все перевозили своими силами. Для учебных занятий в 1954 году в Печоре нам предоставили двухэтажный кирпичный дом и такой же дом напротив через дорогу для общежития учащихся. Теснота и в учебном здании и в общежитии, так как дома строились не для этой цели. Не было ещё подведено к домам отопление и вода, и нам, прежде чем начать учёбу, пришлось копать траншеи для укладки труб отопления и воды. Учебу начали с опозданием, но недоделок ещё оставалось много. В это время в Печору приехал первый Заместитель министра речного флота СССР Назаров. Его мы в техникуме не ждали, а он часов в шесть вечера к нам заявился. В здании находились только мы с директором двое. Я уже с учительской спускался идти домой а директор Хозяинов был в своём кабинете на первом этаже. Спустившись вниз, я увидал мужчину, открывающего двери аудиторий. Видимо он кого-то искал. Я подошёл к нему, поздоровался и спросил — «Кого вам здесь надо?» Он ответил: — «Директора»
   Разговор вёлся как раз против двери кабинета директора техникума Хозяинова... Я в лицо Назарова не видал и не знал и просто ответил, что вот его дверь. Он сказал, а почему нет вывесок у вас? Меня взяло зло. Не до вывесок нам было тут. Везде уйма дел, а тут ещё спрашивают про вывески! И я ответил, что на это дело пока министр денег не отпустил и распрощался с ним, а он сразу же без стука зашёл к директору, но зато здорово стукнул кулаком по столу в кабинете директора: «Что, вам министр денег не отпускает даже на вывески?» Хозяинов знал Назарова и знал, что он очень вспыльчив, но почему он набросился с такими словами на него — он не имел представления. Хозяинов встал и сказал, что нам деньги министерство отпускает, но сейчас у нас ещё много других недоделок.
   На утро Хозяинов в учительской стал рассказывать о посещении его зам министра Назаровым. Был он очень удивлен поведением Назарова. Тогда я вспомнил вчерашнюю сцену и рассказал, как было дело. Хозяинов пожурил меня, а остальные посмеялись.
    Новый учебный корпус был начат, но на дальнейшее строительство средств не отпускали. Может, «вывески» повлияли? И целых пять лет на строящемся здании не побывало ни одного рабочего. Только в конце пятидесятых годов развернулось строительство. И в 1961 году мы переселились в новое учебное здание. Кабинетов и аудиторий много, но везде было пусто. Из министерства приезжали авторитетные люди и сказали, что наш техникум превратят в современное учебное заведение. И действительно с начала шестидесятых годов резко увеличились поставки техники, оборудования, макетов, радионавигационных приборов, двигателей и всего нам необходимого для учебного процесса. В короткий срок техникум преобразился.
    Чуть позже техникум перевели в ранг речного училища с совершенно другими условиями учёбы и всей жизни учащихся. Введено полностью бесплатное питание и форменное обмундирование учащихся. Введены в штат училища воспитатели — командиры рот и соответствующая допризывная подготовка... Все учащиеся располагались уже в новом, большом пятиэтажном корпусе общежития, в том числе и все местные, печорские обязаны были проживать в общежитии. Всё это позволило резко улучшить дисциплину учащихся и поднять престиж его среди жителей города Печоры и республики в целом. Резко увеличился приток абитуриентов для поступления на учёбу в училище. Если раньше мы с величайшим трудом набирали 60 человек в техникум, то теперь к нам поступало заявлений на приём учиться в училище до 150-180. Это позволило увеличить набор учащихся до 120 человек и качество знаний поступающих стало лучше. Ведь претендентов стало больше, особенно из нашего Печорского района и города, где школ было значительно больше, чем в Ижемском районе. В училище резко сократился отсев учащихся по неуспеваемости и дисциплине. Военкомат давал возможность учащимся закончить училище, чтоб в армию пошли грамотные люди и чтоб их учёба не прерывалась службой в армии. Но наступил новый период в жизни нашего государства. В целях извлечения сверхприбыли в карманы новых правителей была разрушена социалистическая экономика, восстановлен в стране капитализм и не потребовались кадры речников в развалившийся речной флот и сейчас училище начинает готовить начинку для капиталистических производителей, а выпуск кадров речников с каждым годом уменьшается и скоро закончится история Печорского речного училища...

 

Обсудить "Моя история - история училища" на форуме

Написать письмо Василию Большакову

Список книг Василия Ивановича Большакова

Информация о Василии Ивановиче Большакове

Учебные диафильмы (ПРУ) Василия Ивановича Большакова

вернуться