ПРОЗА/ВАСИЛИЙ БОЛЬШАКОВ/ДОРОГА В КОМРАЙ


© Василий Большаков. Сборник. Дорога в комрай. Печора. Самиздат. 2002 г.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru, 2005 г.
© web оформление, исправление, составление, новая редакция (2005), реставрация фотографий - Игорь Дементьев, 2005 г.
© В оформлении использованы фотографии и архивные материалы В.И.Большакова, В.Я. Овечкиной, И.А. Маклаковой, И.В. Дементьева,
фотодневник Вильнауэр Отто (Otto Vilnauer), 1941-1943 г.г.


Внимание! Вы не имеете прав размещать этот текст на ресурсах Интернета;
форматировать и распечатывать любым из способов.
Эксклюзивные права на публикацию принадлежат печорскому сайту "Свободная территориЯ"
www.pechora-portal.ru

Приятного чтения!
 
Василий Большаков
ДОРОГА в КОМРАЙ
 
 

1   2   3   4   5

 

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

    Жизнь моих предков, далёких и близких, протекала на восточной вологодчине, где вглуби тёмных лесов и среди холмистых предгорий Северных Увалов, не только годами, а веками царил патриархально — общинный уклад жизни в деревнях и сёлах этой заброшенной Богом и правителями земли. До ближайших городов было далеко. Единственная связь осуществлялась по Большаку — тракту, по которому возили свои товары купцы, правители — почту, а крестьяне свой нехитрый товар: муку, мясо, лён и полотна, масло и горшки возили на лошадях, когда возникала большая необходимость что-либо купить или продать.
   Не всякий в одиночку отваживался ехать по тракту. Там хозяйничали многочисленные банды грабителей, воров и разбойников и крестьяне ездили обозами с охраной и оружием. Эти банды частенько заходили в деревни и сёла и зачастую очищали мужиков и крестьян, которые жили получше. Несмотря на принимаемые меры, искоренить эти банды так и не удалось вплоть до тяжёлых тридцатых годов.
   Пахотные земли и сенокосные угодья находились в ведении деревенской общины и делились, почти ежегодно, пропорционально количеству едоков в каждой семье. Пастбища для скота были общими.
   Все вопросы, о необходимости или проведении тех или иных работ, решались на сходе общины.
   Продукты питания заготавливались населением индивидуально у себя в хозяйстве, за исключением соли, сахара чая и некоторых пряностей. Бельё, рубахи и штаны готовились из домотканого грубого полотна, но достаточно прочного для работы в крестьянском хозяйстве. Верхняя одежда, шубы, обувь также готовились в деревнях сельскими умельцами.
   Крестьяне с хорошим и средним достатком, возившие продавать свои излишки в город, покупали там ситцы, платки, шёлка, сукна и другие ткани и шили сами праздничные одежды, стараясь украсить их по своим обычаям.
   При общинном хозяйствовании в деревнях и сёлах община отвечала и оказывала материальную помощь нуждающимся крестьянам и многогодетным семьям, но не в угоду лодырям и бездельникам.
   В общине презирали пьянство и курение, матерщину и грубость, а при встречах вежливо приветствовали друг друга, обязательно называли всех по имени и отчеству. Однако у каждого хозяина в деревне незримо ходила за ним ядовитая кличка, которая держалась на всём его потомстве всех династий и передавалась по наследству.
   В деревнях была велика сила религии. Все обязательно посещали ближайшую церковь и широко отмечались все религиозные праздники. Гуляли по несколько дней, не обходилось без хмельного и драк, но не забывали при этом своих обычных крестьянских дел.
   Каждая семья имела свой дом и своё крестьянское хозяйство. Во главе семьи был везде отец или старший брат и ему безоговорочно подчинялись все члены семьи.
   Браки осуществлялись в церкви с соответствующими обрядами. Невесту выбирали родители обычно из других деревень. Разводов в семьях не наблюдалось, а сыновья, чтобы обрести самостоятельность, чаще всего отделялись от родителей с выделенным имуществом, домом и скотом.
При этом споров при разделе никогда не наблюдалось. Всё решал отец.
   Деревушка наша молодая, ещё не насчитывает и полсотни дворов, но крестьяне уже обжились и улица, единственная в деревне, сверкает недавно срубленными домами, дворами, амбарами и другими хозяйственными постройками. Располагается она на холме с севера на юг. С обеих сторон в конце деревни деревянные ворота, а за ними расстилаются обширные общинные поля, засеянные рожью, пшеницей, горохом, ячменем, овсом. У каждого крестьянина на каждом поле своя полоса с посевами. По всей длине деревни, перед домами посажены деревья черёмухи, рябины, берёзы и кое-какие ягодные кустарники. Посадки ещё молодые и не успели разрастись. За домами у всех довольно приличные приусадебные участки с посаженой картошкой, капустой, галанкой, редькой, луком и шесты с хмелем... Там же располагаются амбары, бани, крытые тока-гумна — так их звали в деревне и зороды с пшеницей и рожью, ждущими обмолота. В самом конце — погреб, загружаемый зимой свежим речным льдом почти до потолка. И лёд сохраняется всё лето до наступления осени и холодов. Там помещаются продукты, рассчитанные на длительный срок хранения. И конечно же у каждого своя баня.
   По усадьбе вольготно гуляют куры. Собак в деревне, почти, нет. При временном отсутствии хозяев дома не закрываются на замок, а ставится поперёк двери метла. Значит семья отсутствует.
   Летом почти все заняты на полях, на сенокосе или заготавливают лес для построек и на дрова. Зимы здесь суровые и на зиму перебираются в зимние комнаты и избушки, чтобы меньше расходовать дров.
   Мало ли дел в деревне. Малыши семи — восьми лет уже ходят в поскотину за пасущимися там коровами и телятами. Коней же пасут отдельно с вечера до утра — ночью. Тут заняты детишки постарше и к утру своих лошадок приводят домой. Ведь надо ехать на поля и в лес.
   Красивые места вокруг деревни и название у неё —  красивое: Милава.
   С одной стороны от деревни идёт обширная поскотина с густыми травами, кустарниками и лесным массивом. С другой стороны от деревни идёт длинный и довольно крутой спуск к красавице этого края — реке Юг. Он идёт здесь среди горных склонов, сжат ими. Весной Юг превращается в мощный, бурлящий поток воды, но уровни быстро падают и Юг становится несудоходным и маловодным с хрустально чистой водой и дресвяными перекатами. Вода же в нём, даже летом, очень холодная, ключевая.
Дресвяное дно становится очень вязким и опасным при существующем сильном течении.
    Вблизи реки по берегам располагаются довольно часто деревни и деревушки, сёла и церкви с колокольным звоном, слышимым на несколько вёрст.
   Рыбой же река не богата. Уже давно она выловлена мужиками из ближайших сёл и деревень и ввиду отсутствия таковой, запрета для ловли рыбы в реке нет.

         Наш дом на полянке у леса стоял
         И сжатый в угорах здесь Юг протекал.
         Кругом благосклонно стоит тишина,
         Журчала лишь речка, по гальке скользя.
Холмисты, спокойны родные места,
Лишь птички щебечут, летая в кустах.
А поле, как скатерть, лежит на холме,
Дорога, виляя, плетётся ко мне.
      Вон к мельнице едет крестьянский обоз.
      И рожь и пшеницу хозяин привёз.
      Воз свежей муки приготовить к зиме,
      А хлеба испечь он подскажет жене..
В деревне здесь хлебы все сами пекут.
Что выросло в поле —вот тем и живут.
Луга их снабжают всех сеном, травой.
Есть живности всякой в хлевах за избой.
      Короткое лето, не спит и мужик.
      Природа всё делать поспешно велит.
      Уж в длинные ночи зимой отдохнёт,
      А летом в лесу всё он больше живёт
Готовит дрова и на дом сыну лес
И смотрит для сына получше невест.
К назначенной свадьбе готовится дом
С хозяйством и живностью, прочим добром

 

Я ВСПОМИНАЮ...
 


Отец

    Я стараюсь вспомнить всё главное, что касалось моей жизни в этих местах. Детская память очень цепкая и хранит всё прочно до самой смерти человека.
   Помню всё я хорошо, когда мне было ещё около двух с небольшим лет. Ещё без штанишек бегал по белому полу в новом доме отца. Ещё мои глазёнки не видели, что принесла мама на стол в обед и я становился на цыпочки, подтягивался за край стола и рассматривал, что же вкусное там находилось.
    Приходил с работы отец: длинный, коренастый с железной хваткой рук. Брал меня на руки, сажал на колени. Борода и усы его кололи мне лицо, а руки сдавливали меня и мне становилось больно.
    Я плакал и убегал к маме искать защиту в её нежных и ласковых руках. Отец, обнаружив, что я бегаю без штанишек, смотрел в окно и говорил, что идёт дядя Филя с берёзовой вицей и я просил мать дать мне быстрее штанишки и потом чинно садился за стол.
   Старший брат и сестра тоже работали. Умывшись, вся семья, в том числе и я, становились перед образами в переднем углу, читали молитву и истинно крестились, прося у Бога хлеб насущный. Потом по мановению отца все садились: отец— под образами в углу, а мы с братом слева и справа от отца. Мать и сестра сидели рядом с нами. На столе стоял большой чугунок с жирными мясными щами которые приятно парили своим запахом. Отец брал большой каравай хлеба и ножом резал на крупные ломти.
   Наша семья жила в достатке и приготовленную матерью пищу ели вволю. Ёмкими деревянными ложками дружно хлебали из чугунка верхний слой щей, но вот отец ложкой постучал по чугунку и ложки у всех стали нырять глубоко на дно чугунка, стараясь изловить там более весомый кусочек мяса. И Боже упаси начать ловить мясо без команды отца! Ложка его моментально ставила у виновника на лбу жирное пятно... Я, как самый маленький, ел под наблюдением матери из маленькой деревянной мисочки, разукрашенной цветными узорами. Супу и мяса наедались вволю. Вторых и третьих блюд на столе, обычно, не наблюдалось, за исключением воскресных и праздничных дней. Вместо чая пили молоко или квас. Чай и сахар мать приберегала к ужину.


Мать

    После обеда в летние дни все снова отправлялись на работу. Время терять было нельзя. Летний день — месяц кормит. Особенно спешили в жатву, чтобы не потерять зерно. В такое время даже мне находилась работа на поле. Подносил снопы к повозке, учился сидеть на коне, который был посмирнее. А когда стал постарше уже ездил на повозке помогал собирать снопы и даже немного жал. Отец выковал мне специально маленький серп, но я им часто ранил пальцы левой руки и мать быстро серпик у меня отобрала. На сенокосе помогал грести сено и собирать его в копны. Для этого у меня тоже были свои маленькие грабельки.
    Зимой до обеда отец с братом ездили за сеном или за дровами в лес. И обед начинался поздно, после полудня, ближе к сумеркам. Зато после обеда все вволю отдыхали. Десятилинейную лампу рано не зажигали, стараясь экономить керосин, который покупали и привозили из города. Во многих домах в деревне для освещения ещё пользовались берёзовой лучиной. Об электричестве даже разговоров не было.
   С дядей Петром в общем ведении находилась водяная мельница на речке Лузинке. Там был когда-то и общий наш дом, в котором жили мы все до раздела. От деревни до мельницы была всего одна верста и я часто бегал туда полюбоваться красивой природой, прудами и большим количеством рыбок малявок ниже мельницы.
    Речка перекрыта большой земляной плотиной и около мельницы закрыта высоким деревянным срубом. Верхние брёвна сруба уже стали подгнивать и после прошедшего дождя обильно промокли, а неотёсанные стволы дерёв шелушились корой. Самым красивым местом у мельницы был пруд. У берегов обильно рос хвощ и по всему пруду плавали кувшинки. Как они красивы, когда распустятся! Так и просятся в руки. Под мельницу я ходить боялся. Там везде просачивалась и лилась вода, грозно шумели потоки и очень большой тёмный страшный омут, в котором, говорят, водится нечистая сила. А потому я сразу же с утра пошёл на пруд полюбоваться и нарвать кувшинок. День был тёплый и шёл я в одной, с длинным подолом, рубахе, подпоясавшись пояском. Когда вышел на плотину, передо мной открылась неимоверно красивая, гладкая, как стекло, поверхность пруда, далеко уходящая вдаль, в зелень холмов и прилегающих кустов.
   Вдали плавали дикие утки и гуси, не чувствуя для себя здесь никакой опасности, ибо у жителей близ лежащих деревень ружей не было. Да и проку от убитой утки мало. Но зато вблизи плавало много распустившихся кувшинок. Некоторые из них оказались вблизи у самого деревянного сруба, словно просились мне в руки. Я лёг животом на верхнее бревно сруба и, вытянув руки, пытался достать из них хотя одну. Но тщетно! Руки мои не доставали самую малость. Я наклонился ещё сильнее и тут мокрая кора, скользнув по поверхности бревна, вместе со мною свалилась в пруд. Мне было немногим более двух лет. Я ещё плавать не умел и быстро пошёл ко дну. И был бы тут мне конец. Но в этот момент через плотину проезжал с мешками зерна на телеге мужик. Он видел, как я свалился в воду, не растерялся, выхватил со стены мельницы пожарный багор и зацепил им мою белую, хорошо видимую в глубине, рубаху. Вытащил меня и спас от неминуемой гибели. Я же очнулся уже в избе, лёжа на подстилке на полу. Вокруг меня собралась вся наша большая семья, кто был в это время дома. И решали, как быть и что делать со мною дальше:
   — Пусть Анюшка ходит с ним и следит за ним — сказал отец.
   — Он не слушает и всегда убегает от меня —  пищала сестра Анна, которой исполнилось уже десять лет. А ты, отец, возьми его к себе на мельницу и сам следи за ним — не устрашившись отца сказала мать, а то можешь так и сына потерять вблизи твоей водяной нечисти. Не любила мать мельницу и охайвала её будто бы живущей там всякой нечистью. Младший брат отца — дядя Пётр, тоже вразумительно возразил: «А что мне делать, когда я буду дежурить на мельнице, а не Иван. Уж не мне ли его детей надо сторожить?.. У меня своих восемь ртов, правда только все постарше, но и заботы мне с ними стало больше. Вот Марийку скоро замуж надо выдавать. Сын Иван скоро вернется со службы в Красной армии. Его женить надо и дом загодя готовить надо. А мы ещё, брат, свой второй дом до сих пор не достроили. Ведь пятнадцать ртов живём в дому. Уже спать стало негде. Домишко хотя не маленький, но надо нам с тобой, брат, хозяйством делиться, тесно всем в одном дому. Разделимся, но мельницу будем обслуживать сообща, по очереди».
     — Резонно ты, Петька, говоришь — заметил отец — я об этом давно думу думаю. Пора нам делиться. Трудно такое большое хозяйство тащить мне одному. Хотя я и старший брат, но и тебе надо волю давать.
   — Вы с Васькой (это со мной ) что же делать-то будете? — сказала жена у Петра Дарья — недосмотрите и утонет где-нибудь он в пруду или в омуте. Вот тут же сейчас и решайте, куда и кому его девать, кому под охрану отдать?
   Мой старший брат Николай в разговор не вмешивался и думал что-то своё. Когда после слов Дарьи наступило затишье, он внятно всем сказал: «А ничего с Васькой делать не надо. На верёвке таскать его кому-то нечего. Он и без вас никуда не денется. Только надо его научить плавать, тогда нигде и не утонет. Вставай-ка Васька, пойдём на реку Юг, там я тебя в холодной и чистой водичке «окрещу» и плавать научу. Научишься плавать — сам везде из воды будешь выбираться»
   Слова Николая возымели самое благотворное воздействие, тем более, что он сам хотел меня научить плавать... А плавать я давно уже хотел научиться. Мне было завидно, как на пруду плавают утки и гуси и совсем не тонут хотя такие маленькие. Много меньше меня. Николай тут поднял меня на руки. Он был настоящий мужчина... Ему исполнилось уже пятнадцать лет.
   Река Юг была в полуверсте от нас и я частенько бывал на берегу, но ступить в воды реки боялся. Мне был дан в этом запрет и от отца и от матери. Этот запрет Николай снимал и я с удовольствием пошагал с ним на реку Юг. А Николаю того и надо. Ведь так бы купаться на реку его ни за что не отпустили и быстро бы ему подсунули какое либо дело.
    Красив наш Юг! Идёт, извиваясь, между зелёными холмами, примыкающими к нему на склонах полями и лугами. А выше и ниже по берегам расположены сёла и деревни. Лесов тут немного. Успели всё годное вырубить. А на холмах и угорах там для лесов настоящее раздолье! Вода в реке непривычно-холодная, кристально чистая. Везде на дне видно каждый камешок или ракушку. Песков здесь нет. Течение сильное и пески все давно унесло вниз по реке. Остались на дне и на берегах только дресва и камень.
   На берегу мы с братом разделись. Он на руках меня унёс в реку и показал, как надо работать рукамии ногами. В начале не получалось и часто я хлебал воду и откашливался. Вода холодная и по-своему обжигала моё тело. В начале брат меня поддерживал руками, на несколько секунд отпускал и снова подхватывал. Я вижу, что брат меня страхует и стал действовать всё увереннее. Уже с минуту держался на воде. Но вода очень холодная и нам обоим вскоре пришлось выбираться из воды на берег. Дресва на дне реки оказалась настолько вязкой, что наши ноги стали быстро вязнуть в ней до колен и брат предупредил меня, чтобы я в реке не стоял на месте, а перебирал ногами, а то может засосать в дресву, а потом течением собьёт и можно утонуть на мелком месте..

    Хотя я уже на пруду плавал довольно сносно, но брат всё время меня водил на реку «учить» плавать, пока мать не разгадала его хитрость: он избегал кой-каких работ под этим видом и в жару хорошо искупаться в холодной и чистой воде реки Юг.
   Теперь все знали, что я могу плавать и всякий надзор за мною отменили. Я был предоставлен сам себе. Ходил, куда хотел. Делал, что мог. Но больше всего я любил удить рыбу. Рыбы хорошей ни в реке, тем более у мельницы, не было. Клевали ёрши, пескари и малявки. Я их усердно дергал на червяка и аккуратно складывал в баночку с водой. Приносил домой и спрашивал маму, что сколько надо рыбы, чтобы получилась хорошая уха..
Мать в ответ ничего не говорила, только улыбалась, зато брат Николай вразумительно сказал, что из одного ёрша получается сорок ведер ухи. Хотя я был и мал, но понял у брата подвох, но промолчал, чтобы не обидеть его.
   Мой отец с дядей Петром вскоре под мельницей, вблизи омута, решили изготовить новый жёрнов. Сделали форму  из досок в виде круглого колеса размером с жёрнов, а в ящике рядом разводили и перемешивали деревянными лопатами дресву с примесью кислоты и ещё каких-то там добавок, а потом перекладывали в форму, где вся масса постепенно твердела и приобретала крепость камня. Когда работу с жёрновом они закончили, то большой квадратный деревянный ящик с лопатами оставили у воды, а сами пошли на мельницу.
   Я деревянной лопатой меньшего размера сдвинул ящик в воду. Проверил, что течи нет, и забрался сам в ящик. Он был очень неустойчив и наклонялся то влево, то вправо, грозясь всё время зачерпнуть через бортик воды. Я выбрал место поустойчивее, сел на положенную поперёк лопату, а второй начал тихонько подгребать и выходить на течение воды, которая устремлялась вниз, в нижний пруд второй мельницы. Там в изобилии тоже пасли кувшинки и с моего «судна» их можно было много нарвать и сделать венки на голову сестре Анне и маме. Но я увлекался не только кувшинками, а рассматривал дно пруда, что там было на дне. Вода была чистая и было видно, как играли мелкие рыбёшки: пескари и малявки. И тут крупной рыбы тоже не было. Постепенно течением меня вынесло в корыте на середину пруда. Я возомнил уж себя капитаном парохода, что весной плавали по Югу. Мой «пароход» шипел паром и «шлёпал» колёсами и я во весь голос гудел, давая сигнал при подходе к «пристаням».
   Проезжие мужики увидали меня, плавающего в корыте по пруду и немедля сообщили отцу. Тот ещё не забыл первый случай, когда я чуть не утонул в пруду. Тот бросился к нижнему пруду и стал звать меня к себе. Я тихонько подгребал и, когда стал совсем рядом, увидал у отца в руках большую вицу, что явно грозило мне не малой поркой. Я выпрыгнул из корыта и переплыл на другой берег пруда, благо тут было не широко. Отец хотя грозился и звал, но я за собой вины не чуял, продолжал сидеть на другом берегу, пока отец не остыл и не ушёл к себе на мельницу. После этого я вновь переплыл пруд и побежал домой к матери. Там всё ей рассказал. Она очень огорчилась на отца…
   Так закончилось моё первое самостоятельное плавание. Вечером я порки не получил. Вступились за меня брат Николай и мама. Они во всём обвинили отца и дядю за их беспечность, оставивших ящик у воды, даже не вытащив его на берег, вместе с двумя деревянными лопатами. Теперь вместе с деревенскими ребятишками я часто ходил на реку Юг, где устраивали игры на берегу. Разводили костры, когда было прохладно.
   Но больше всего нас тянули на реку проходящие пароходы, когда была в реке высокая вода. Мы видели в них неестественную чудовищную силу, пугались в начале их грозного приближения, могучего рёва пароходных гудков, густого, чёрного дыма, остававшегося над рекой, после их прохода. Но пароходы проходили, мы им махали платочками и люди, находившиеся там на них, приветливо нам отвечали.
   Я уже в то время стремился разгадать: какая такая большая сила крутила колёса пароходов? У этой для меня пока тёмной силой. Брат как-то в разговоре сказал, что Васька то любит реку и пароходы и может потом станет капитаном на пароходе, но  меня в то время в уме и мысли не было, что стану речным капитаном, хотя в играх на воде часто я изображал идущий, гудящий пароход и смело уже правил "им". Отец резко ответил Николаю:
   — Мой сын не из бедной семьи и не пойдёт на заработки водить пароходы. Своё хозяйство большое. Вот построим тебе, Никола, хороший дом, потом найдём тебе путёвую жену, отделю тебя и сам будешь заниматься своим хозяйством. А Ваське ещё надо много расти, учиться и знать. Ведь он будет моим наследником. Как поведёт наше дело, так и жить будет. Будет с умом жить, то и богатство большое наживёт. Мы вот с Петрухой не ахти что получили от Фрола, нашего батюшки, а с семьёй в пятнадцать ртов живём сытыми и одетыми и почёт больше нам, чем другим мужикам. Николай не возразил отцу. Однако сказал, что жизнь—не поле перейти. Всё на пути может случиться.
   Отец недовольно буркнул, что у дураков только всё может случаться. А умный всегда знает, что он делает и впустую время не проводит...
   Разговор на этом закончился. Я же целыми днями летом проводил время в лесу и на полянках, где росла земляника. В траве ягоды были крупнее, чем на бору, но сладкого в них было меньше. Я с берестяной коробкой усердно их собирал и приносил домой, за что от матери и всей семьи получал отменные похвалы. Уж очень она полюбилась всем с чаем или с толокном, или просто с молоком. Раз как —то Дарья прибежала из хлева встревоженная: не пришёл с пастбища с коровами маленький бычок. Пошли всёй семьёй его искать на пастбище и обнаружили от него только кости да шкуру. А кругом были медвежьи следы.
   У отца и дяди были одноствольные курковые ружья. Они их зарядили пулями и сделали рогатины. Взяли наточили большие ножи и пошли искать медведя. Разбойник, далеко не ушёл, а обитал вблизи остатков бычка. Застали его отец и дядя за последним пиршеством и двумя выстрелами удачно его убили.
   Пришлось за ним ехать на лошади и лошадку всё время вести под уздцы. Когда медведя привезли, то посмотреть сбежались зеваки из ближайших деревень и все были довольны, что теперь медведь не грозит их скоту и не будет пугать встреча с ним жителей.
   При разделке медведя присутствовал мой двоюродный брат Анатолий. Он был старше меня на два года и, конечно, соображал уже лучше меня. Когда мой отец и дядя Пётр зачем-то временно отлучились, Толя взял  из груды мяса небольшой кусок медвежьего сала и позвал меня с собой Мы оба побежали к мельнице. Там никого снаружи не было. Толя воровато оглянулся кругом, не смотрит ли кто на них. Достал кусок медвежьего сала и на спуске дороги с плотины натёр салом деревянный угол мельницы, выступающий к дороге. Меня строго предупредил, чтобы никому об этом не говорил, а то нам может плёткой достаться. Пришлось при таких словах мне молчать. А сами мы отбежали от мельницы и спрятались в ближайших кустах и стали ожидать, когда подводы с мукой или зерном станут спускаться мимо угла мельницы. И ожидать пришлось не долго. Первая же спускавшаяся подвода с лошадью вдруг стала выделывать «крендели». В начале лошадь пугливо бросилась в сторону, но мужик успел её сдержать, а потом, задрав хвост, во всю прыть с подводой бросилась по дороге вниз и телега на выбоинах вскоре опрокинулась. Мужик, еле сдержав лошадь, привязал вблизи её к столбу и стал таскать  мешки с мукой на телегу нещадно ругая и лошадь и мельницу, и изъезженную в рытвинах дорогу. Просмотрев эту картину Анатолий гордо улыбался и смеялся:
   — Во здорово! Поглядим ещё, как начнут лошади мимо мельницы проезжать.
   Картина, что мы видели, вновь повторилась. Даже вверх с возом лошади бежали рысью, пугливо косясь на угол мельницы. Вскоре пришли отец и дядя и случившееся стали обсуждать между собой. Толя, чтоб нас не заметили и не увидали у мельницы предложил через кусты бежать быстрее домой. Вскоре пришли озабоченные отец и дядя. Мужики говорят, что на мельнице завелась нечистая сила, пугающая лошадей. Значит зерно молоть повезут не к нам, а на соседнюю мельницу. Это нам будет большим убытком.. Надо ехать за попом и освятить святой водой мельницу. Выгнать нечистую силу. На утро отец запряг легковую лошадь в тарантас и поехал в церковь за знакомым ему попом и к обеду уже вернулся со святым батюшкой. Поп с крестом и святой водой прошёл по обеим этажам мельницы, окрестил все стены и углы. Спустился вниз в колёсное отделение и там совершил изгнание нечистой силы. После всего окрестил воду в пруду и дорогу вблизи мельницы.
   Потом велел привести карька с тарантасом и проехаться мимо мельницы. Но карько, дойдя до угла мельницы, дико заржал, встал на дыбы и в страхе вытаращил свои большие глаза на угол мельницы. Поп это заметил, подошёл к углу мельницы, стал принюхиваться и исследовать каждое бревно угла мельницы. Вскоре он попросил у отца острый топор, которым тщательно обтёсал весь угол, а щепки все велел подмести и сжечь в стороне от мельницы. Всё было выполнено, как приказывал поп. Затем он вновь взял вблизи привязанного карька с тарантасом и повёл по дороге на мельницу... Карько теперь шёл спокойно по дороге и на гору и с горы, не вставал на дыбы и не выделывал кордебалетов. Поп остановился и долго потешно смеялся над отцом и дядей. А те стояли изумлённые, не зная что и сказать. Наконец, поп насмеявшись вволю, утихомирился. Велел собирать на стол еду с водочкой, что также было быстро выполнено. Когда уже все изрядно поели и выпили, поп сказал, что угол мельницы был кем-то натёрт медвежьим салом. И тут, конечно, все проделки вскоре вскрылись, а нам с Анатолием, под угрозой крупной порки, пришлось во всём сознаться. Порку бы мы получили, не будь попа и матери, которые сказали, что пороть не Тольку с Васькой, а Ваньку с Петькой. Вы сами виноваты, допустили беспечность с медвежьим салом...
    Порядок на мельнице вновь восстановился, но приезжие мужики-помельцы долго подтрунивали над отцом и дядей Петром, как они выводили нечистую силу. Моя же мама теперь запретила мне якшаться с Анатолием и вновь я был предоставлен Судьбой самому себе. Скука меня одолевала у своей мельницы, а в жаркие дни деревенские ребятишки приходили купаться на соседнюю мельницу, а не к нам. Она была ближе к деревне Милаве и ребята предпочитали купаться на пруду соседней мельницы. Пруд там был с отлогими берегами и это было удобно для тех, кто не умел плавать. В деревне было много ребятишек дошкольного возраста и большинство я их знал, хотя по возрасту я был моложе многих из них, но меня все уважали за то, что я уже отменно плавал не только «по-собачьи», но и на боку и на спинке. К тому же ещё я хорошо нырял.
    Всю эту науку я получил от брата Николая при посещении с ним реки Юг. Ребята в этом завидовали мне. Я по возможности старался научить плавать тех, кто не умел, но желал научиться. В тёплые летние дни много нас скапливалось на нижнем пруду. Тут мы устраивали всевозможные игры и время шло незаметно, пока под вечер кто либо из родителей приходил за нами и компания быстро распадалась.
   За мельницей, ближе к реке Юг, располагался обширный сенокосный луг и в один из погожих дней вся деревня пришла сюда косить. Луг сверкал всевозможными красками сарафанов, рубах и платков. Все стремились быстрее скосить траву и высушить в погожее время. Разговоров и шуток было мало, а песен вовсе не слышно. Все были заняты делом. И вот в такой день около обеда вдруг появляется среди ребятни мужчина средних лет. Разделся, нырнул в пруд с мельничного столба и вынырнул далеко в хвоще. Мы удивились этой его способности долго держаться под водой. Он выкупался, разлёгся на траве и приятно захрапел. Грабли, коса и трава его не беспокоили. Они были на лугу. Проснулся уже под вечер, освежился и только тогда пошёл на луг.. Но там уже стояли копны сена, заготовленные сельчанами. Только его участок ещё зеленел и красовался цветами во всю. Бабы и мужики с укором посмотрели на него, но ничего не сказали. Это был в деревне «бедняк», примазавшийся к власти в сельсовете. Жалели в деревне не его, а его пятерых детей: мал-мала меньше. Жена была женщина безответная, боязливая и уже хворая. Он же курил табачок и бросал всякое дело, где появлялась возможность выпить хмельного. Таких в деревне был он не один, а ещё трое «бедствовали» и надеялись на помощь из сельсовета или, явившись к зажиточным мужикам, нахально требовали хмельное. Раз, когда мать в доме была одна, они заявились, потребовали водки и пива и, угрожая, что сживут нас со света, уселись в горнице в своих грязных лаптях и, напившись, стали горланить песни, которых в деревне мы не слыхали. Помню «Славное море —священный Байкал». Уходя из дома, с вешалки у отца прихватили меховую шапку. Мать только вздохнула, но ничего не сказала. Отец, узнав об этом, обозвал их шпаной и голодранцами, но об этом случае тоже никому в деревне не сказал. Уже стала прижимать беднота и нас метили в «кулаки». И отец ещё надеялся на «совесть» бедняков.
   Несмотря на трудности, связанные с работами по хозяйству, молодёжь находила время повеселиться. В долгие зимние вечера любили покататься на самодельных санках с горок. Благо склонов холмов и увалов вокруг деревни хватало. Были спуски пологие, крутые, длинные и короткие, но полюбилась горка за задворками домов деревни. Спуск не особенно крутой, и тут же он заканчивался подъёмом на другой склон и движение санок быстро тормозилось. Так что санки далеко таскать было не нужною Я был ещё маленький и меня на пару с кем-либо кататься брали редко.


         Зима везде торжествовала,
         На землю сыпала снежок.
         В кустах сугробы наметала,
         Счищала до земли лужок.
На горке крики не кончались,
И визг и смех, и шум возник.
На санках с горочки катались,
Один лишь паренёк поник.
         Стоял, смотрел, как все катались.
         Душою вовсе он раскис,
         Все говорят: «Ты очень малый,
         Иди домой и подрасти»
А он и рад бы подрасти,
Но надо ведь домой идти.
Там шубу скинут и на печь:
«Иди погрейся там, малец!»
         Ему же хочется скатиться,
         Со всеми тут повеселиться.
         Уж без движения мёрзнуть стал
         И тихо, тихо зарыдал.
Девчонка с санками пришла
И тут спросила малыша:
«Зачем малышка тут слезится?»
«Хочу я с горочки скатиться»
        
Под горку вихрем они мчатся.
         Малышке страшно и смешно.
         На верх пошли теперь пешком.
Ох, тяжело же подниматься!
Сопел, пыхтел, но шёл малыш.
Теперь большой — надо держаться,
Внизу нельзя уж оставаться.
         И слышит шепот вновь малыш:
         «Садись на саночки, садись!»
         И снова с горки понеслись.
         Малыш кричит всем: «Берегись!»
Теперь не говорят, что малый,
А говорят: « Какой удалый!»
С него уж пот второй идёт.
И вдруг домой кто-то зовёт.


   Парни, которые повзрослее, утащили у кого-то со двора беспризорно стоящие сани, сняли с них оглобли и, затащив на верх горы, гурьбой сыпались на сани. Вроде получалась « куча мала!» И вот эта куча с визгом у шумом, вначале медленно, но потом все быстрее, понеслась вниз. Естественно, санями никто не управлял и они, скользнув в сторону где-то в конце спуска, опрокидывались и все разлетались кто куда в снег. Некоторым было и больно, но вида не показывали, и снова тащили сани на горку. Малышей, вроде меня, садиться на них не пускали. Покатавшись, сани и оглобли оставляли под горой. Утром мужик найдёт, притащит домой, поставит на место оглобли, но потом, где попало, оставлять не будет, а станет закрывать в сарай или на сеновал.
   В лютые морозы или в пургу горка уж не привлекала, а устраивали «посиделки» поочерёдно в домах, где было больше места. Это готовилось днём, согласовывалось с хозяевами и девки оповещали —у кого назначались посиделки. Девки, принарядившись, приходили с прялками, садились на лавки, тянули на веретёна нити и запевали свои заунывные песни про любовь и несчастную женскую судьбу.
   И парни, приодевшись, приходили на посиделки, садились рядом со своими избранницами. Кто был из них из них побогаче, старался тайком угостить свою подружку конфетами или чем либо другим сладким. На все ухищрения это не оставалось не замеченным. И по избе проносился лёгкий смешок и, конечно, небольшая зависть. Тут выяснялись все любовные отношения и после посиделок расходились многие парами.
   Гвоздем всех посиделок была гармонь и в деревне была одна только у меня. Моя славная, голосистая тальянка, голос которой на улице был слышен даже в ближайших деревнях. Зимой за мной приходила более взрослая девушка, упрашивала мать, чтобы я поиграл на посиделках на своей тальянке. Мать, конечно, соглашалась, но наказывала, чтобы меня вовремя приносили домой спать. Вот моё стихотворение, сложенное мною про мою любимую, звонкоголосую, всеми уважаемую тальянку, под которую пели любимые песни и частушки. Обычно собственного деревенского сочинительства. Отплясывали пляски и кадрили и водили хороводы.

Не знаю тогда сколько было мне лет,
Отец на базаре купил не конфет.
Купил он тальянку за возик муки,
Тальянка-красавка, как раз мне с руки
             А мать как ругала отца за неё:
«С гармошкой не будешь ходить на жнивьё,
с тальянкой не станешь корову доить,
с гармошкой не будешь ты сено косить
             Убыток везде от тальянки один,
В добавок от дела отвыкнет твой сын»
Не знаю уж сколько корила его,
Я был ещё мал и не помню того.
С тальянкою дружбу я сразу завёл.
Одна лишь такая на несколько сёл.
Меня не учили по нотам играть,
А песни старался я сам подбирать
       В дому при мамаше не смел я «пилить»
       И из дому к речке я стал уходить,
       Сижу, сам играю и песни пою,
       Мотив подбираю, тальянку люблю.
И голос её нежный, звучный такой,
Слышен был в деревнях, что за нашей рекой
Когда заиграю я грусть иль печаль
И песня летит в деревенскую даль
       В раздумье притихнет ватага ребят,
       Вдруг смолкнут в деревне смешинки девчат.
       Старушки приложат к глазёнкам платки,
       Вздохнут о прошедшем в усы старики.
С тальянкою быстро в контакт я вошёл.
Стал мастер играть я на несколько сёл.
А мастеру было лет шесть или пять
И девки таскали меня уж гулять.
       Завёрнут тальянку получше в платки,
       Ещё гармонисту оденут портки,
       В охапку меня, а в другую — гармонь,
       А мать только крикнет девчатам вдогон:
«Чтоб парня мово на мороз не сажать,
А в угол теплее посадьте играть.
И долго его уж игрой не морить
И к сроку домой его спать приносить»
       Посадят в углу под иконой играть
       И мой за тальянкой лишь носик видать.
       Играли частушки, водили кадриль,
Любили сказания, любили и быль.
Слова да и музыка были свои.
И многие песни тут были мои.
Мне девки для песни подскажут слова.
Тальянка озвучит девичьи дела
И песня пошла по деревням вокруг.
Так станет она и народною вдруг
Любили и девки и парни меня
И часто конфетами мазал нос я.
       Хоть был я по взрослому малый дитя,
       Но девки считали уж взрослым меня.
       И часто от девок я слышал вопрос:
       «Скажи нам, Василий, не пряча свой нос,
Кого всех красивей из девок сейчас
Пригожей считаешь в деревне у нас?»
И я говорил: « Вот сегодня
она!»
На завтра красою другая была.
       И каждую девку красоткой крестил.
       «Довольны ли этим» —я девок спросил.
       У каждой красотки сияло лицо.
       Румянец на щёках, на пальце -кольцо
А парни смеялись, гордяся своей
«Но кто же из нас всех красивей —скажи
И пальцем ты нам на неё укажи!»
И девки и парни враз смолкли все вдруг,
Ведь каждый болел за любимых подруг.
       Ответил я им на распашку, с душой:
       «Скажу это вам, когда буду большой.»
       Довольна осталась деревня моя
       И дружбою нашей доволен был я.
Прошли те златые в деревне года.
Отца в кулаки записали тогда.
И всё нажитое пришли продавать,
А больше за «так» бедноте отдавать.
       Они же в деревне творили всю власть.
       Хотелось пожить на награбленном всласть.
       Когда продавали — с полатей смотрел
       И кажется мне — ничего не жалел.
Но вдруг тут тальянку выносят мою
И в руки чужие со смехом суют.
Взревел на полатях, как свин под ножом
И тело забилось в забытьи ужом.
На санки села с малышом,
И смолк внизу хохот и радостный гул,
Закончился быстро их пьяный разгул.
Все девки закрыли платками глаза,
У многих парней накатилась слеза.
       Опомнился я -в доме нет никого.
       Забрали, что было, уж нет ничего.
       И вскоре по миру пошли мы с сумой
       Просить Христа Ради с моею сестрой.
Нас многие знали, давали нам всё,
Пока нас не взяли совсем под ружьё
Из ссылки в селе удалось побывать
И нашу тальянку ещё повидать.
       Она прозябала в семье бедняка,
       Никто не играл и помяты бока.
       Предложили мне по-старинке сыграть,
       Но вспомнились в ссылке отец мой и мать.
Гармонь я не взял, быстро вышел во двор.
И больше тальянки не видел с тех пор.
Никто не растянет цветные меха.
Не стало там песен — тальянка глуха!


    В это время приехал на побывку, в отпуск старший сын дяди Петра — Иван. Он отслужил два года и намеревался служить дальше. В беседах с моим отцом и своим отцом Петром он их упрашивал, до слёз просил, разделиться, отдать мельницу государству, сократить свои хозяйства не менее, чем до середняцких. Короче — лишнее распродать и не ломить спину на бедняков. Скоро выйдет закон и всех богатых крестьян запишут в «кулаки». Всё имущество отберут, а все семьи арестуют и вышлют в другие края на поселение, а в деревнях организуют колхозы.
    Мой отец и дядя Пётр слова Ивана называли бредом. Мол мы никого в работники не нанимали, никого не убили и не зарезали. Никого даже плохим словом не обзывали. За что же у нас всё забирать и куда-то высылать? Однако слова Ивана забросили в их души и вскоре отец и дядя мирно разделились, чтобы уменьшить хозяйство. А мельницу передали в «Коллективное общество по возделыванию земли» (КОВЗ).
   Но начало раскулачивания в верхах было положено, оно докатилось и до нашей деревни. Наш край, хотя и был в глухомани, но народ, в основном, был работящий и хлебами и урожаями не страдали. Кто много трудился, у того было что и покушать и на себя одеть, не только своё, полотняное, домотканое, но и привозили обновки, купленные в городе.
    Это заприметили цыгане и стали посещать наши края довольно часто, не только летом, но даже и зимой. Было чем поднажиться у бедовавших баб или у незамужних девок. Народ здесь издавна верил всяким гаданиям, повериям и большому множеству нечистых сил, якобы обитавших в наших местах. Цыгане в своих гаданиях всё это использовали да и народ был здесь доверчивый. Верил сказанной всякой чепухе. И места у нас были хорошие. Рядом с рекой Юг располагались красивые боры, берега, обильно обросшие травой. А воздух такой чистый, что в нём можно разобрать все запахи природы. Чаще всего цыгане останавливались на бору у нижней мельницы, где мы, дошколята, устраивали в пруду купания и всевозможные игры на берегу. Однажды, рядом с прудом, расположился большой цыганский табор и цыгане разбрелись по всем ближайшим деревням гадать, просить, а что плохо лежит, то не побрезгуют украсть вплоть до крестьянских коней и коров. Мужики это знали и к цыганам относились неприязненно и стремились в дома свои их не допускать. Но от всякой напасти не уберечься и неприятностей с посещением цыган всегда было много...

Надолго, видно, разместился
Цыганский табор у пруда,
Дым деревень кругом клубился
И жизнь обычная тут шла.
        Ребят ватага деревенских
Дни проводила от жары
Вблизи пруда у наших мельниц.
Мы для работ были малы.
        Занятия сами находили,
Учились плавать и нырять.
Взрослей кто — рыбу здесь ловили,
Мы приходили поиграть.
        Веселье быстро разгоралось,
Шла в спорах детская игра.
Когда мы очень уставали,
Ждала прохладная вода.
        И цыганята там крутились,
Чтоб наши игры посмотреть,
Но близко к нам не подходили,
Потом уж стали посмелей.
        И в игры к нам теперь вступали.
Мы цыганят не обижали.
Игры мы правил не меняли,
Купаться с нами приглашали
        Но несмотря на уговоры
Все цыганята наотрез
Купаться с нами отказались
И в тот же миг от нас удрали,
Лишь только пятки засверкали
И след их в таборе исчез.
        Мы все тогда сообразили:
«Цыгане век себя не мыли,
Воды все досмерти боялись
И никогда уж не купались
И от того все так черны»
Сей вывод сделали все мы.
А потому всех цыганят
Немедля надо искупать.
        Немного с мылом их помыть,
Чуток мочалкой потереть.
Белее станут может быть,
Приятно будет посмотреть.
Немного мыла прихватив
Назавтра мы пошли купаться.
Всех цыганят не перемыть,
Но пару можно постараться,
        И наигравшись у пруда,
Купаться цыганят мы пригласили.
Мочалку показали им тогда.
Два небольших кусочка мыла,
        Они все бросились к шатрам,
Но одного мы прихватили,
Насильно в воду затащили,
Хоть он отбивался, верещал.
        И по-цыгански что-то он кричал.
И мылом голову намылив,
Мочалкой стали мы тереть,
Чтоб цыганёнок стал белеть,
        Но об опасности забыли,
Когда вдруг засвистела плеть,
От боли мы тогда, все взвыли
И, бросив мыло и мочало,
Нырнули в воду дальше в пруд,
Чтоб плеть цыгана не достала
И через пруд перемахнуть.
        Силёнок здесь у нас хватило.
        Спасибо то, что узко было.
А на другом уж берегу
Мы шрамы трогали руками
И ныли сами, зовя маму.
        Потом с унылой головой
Мы все отправились домой,
А дома стали нас лечить
И дураков нас всех учить
Что не отмоешь до бела
Шкуру чёрную у кобеля!
На пруд мы больше не ходили,
А шрамы все свои лечили.
Цыгане вскоре укатили:
        Мужики их быстро проводили.

 
  
После этого цыгане долго к нам не наведывались.
   Но стала часто к нам наведываться беднота и налоговая служба из сельсовета, приносившие внеочередной твёрдый налог.
   Отец принимал всякие меры, чтобы нас исключили из числа кулаков. Вплоть до того, что съездил в Москву к «Всесоюзному старосте Калинину М.И. Но его в Москве не оказалось, а принял отца заместитель (не знаю его фамилии) и дело раскулачивания тогда остановилось. Отец воспрянул духом, но не на долго. Вскоре местные власти внесли в списки кулаков нашу семью, семью дяди Петра и семью организатора колхоза в нашей деревне Белова Григория, о чём отец долго подтрунивал над ним потом на месте высылки. Впоследствии и там их построенные избушки оказались вновь рядом, как были рядом наши дома и в деревне.
    Вскоре налоги стало платить уж нечем и представители власти из комбеда и сельсовета пришли с описью нашего имущества, по мотивам, как бы за неуплату налогов, которые сами же и стряпали без всяких законов...
   Описали всё, вплоть до рубах и домотканых портков... В амбаре в сусеках мука и зерно всё было забрано под метёлку. Кормиться было нечем. Я с сестрёнкой Полей пошли по деревням, по дворам просить «Ради Христа» на пропитание.
   Однажды, весной пришли из милиции за отцом. Ясно, что хотели арестовать, но отец в то время был на поскотине, заготавливал дрова на зиму, Ещё он надеялся на какое-то чудо, но чуда не было. Мать мне шепнула, чтобы я бегом смотался навстречу к отцу и предупредил, что пришла милиция и его хотят арестовать.
   Отец сказал, что он не вор и не разбойник. Если будут судить, то оправдают и бояться ему нечего и смело шёл домой, где его уже заждались. Не дав даже переодеться и поужинать его тут же взяли в кольцо и увели вначале в сельсовет, а потом в райцентр, где собирали в церкви всех кулаков со всего района. В это время из Мурманска с заработков возвращался брат Николай. Жена Евдокия с ним не поехала. Он не знал, что отец арестован и смело ехал домой, но секретарь райкома его узнал, тут же Николая арестовали и отобрали всё, что он заработал на чужбине, оставив его полуголого в тряпье. Вскоре отца с братом и вместе с другими кулаками увели работать на Макариху, что под городом Котлас. Мы с матерью и сестрой остались одни. Наступил день, когда всё описанное имущество распродали, проще говоря всё раздали жуликоватой и ленивой бедноте. Вот уж было у них радости! Поели, попировали, но вскоре вновь ничего не осталось, кроме построек. И их бы пропили, если б кто мог их купить. Не пошло наше хозяйство им впрок! Немного погодя, приехала подвода и нас уже забрали. На веки остался без нас наш родной лом. У дяди дом отдали бедняку, у нас — взяли под школу. Разрешили взять только оставшуюся на нас одежду и кое-какое бельё. Мать всё загрузила в сундук. Сели на телегу и поехали. А люди смотрели из окон и плакали. Смеялась и радовалась беднота. Выходить же на улицу провожать кулаков все боялись, а то и их вдруг за это вот так раскулачат и повезут. Долго пылили по просёлочным дорогам этапы с восточных районов вологодчины.
    Все взрослые шли под охраной вооружённой милиции и бедняцких приспешников. Немногочисленный скарб везли на телегах деревенские клячи по пыльным пересохшим летним дорогам. Люди в деревнях с прискорбием смотрели на это шествие безвинных, несудимых людей, не причинивших вреда своему народу. Конвоиры беспрестанно понукали, идущих сзади, уставших и выбившихся из сил, и срывали свою злобу в оскорблениях и изощрённом мате. Их начальники гарцевали на борзых конях в сёдлах и еще больше добавляли злобы в душе конвоиров. Один из начальников, подъехал к моей телеге и обругал меня «кулацким выродком», а потом трёхэтажными матом. У него на петлице, это я хорошо запомнил, было три «шпалы». Он подгонял обоз и был зол, что из-за нас он потел на пыльной дороге, а не сидел в избе за самоваром с бутылкой водки. Я его грубыми словами был буквально ошарашен и не смог ему ответить ничего. Да это и к лучшему, а «три шпалы» поднял коня на дыбы и, низвергая кучу дорожной пыли, поскакал вперёд, оставив меня в покое.. Лошадка моя мерно шагала по дороге, не  обращая внимания на дерзкие слова начальника. По сторонам ещё расстилалась, знакомая мне с детства, природа, но здесь, ближе к Великому Устюгу, деревьев в лесу было меньше. Вырубили и свезли в городу. Больше стало полей, сёл и деревень. Наверно, и из них по пути прихватят кулаков и кулацких выродков. Но вся колонна, в том числе и мать, шла пешим ходом и мне было не видно, что делается там, впереди..
   Я посматривал по сторонам и вскоре забыл происшедшее. А в памяти моей стали возникать видения моего  прошедшего детства. Вспоминались друзья, с которыми  делились радостями и старались всегда помочь друг  другу в компании резвой своей ватаги.
    Вспомнилось, как мы, пацаны, ходили весной, это в начале апреля, смотреть ледоход на реке Юг. Вода резко шла на прибыль, но лёд ещё держался берегами. Было у реки прохладно и мы развели большой костёр.. Но вдруг, выше по реке, что-то громко треснуло и громадная льдина, встав на ребро, как бы покатилась по реке, ломая лёд. Толчок был дан и по всей реке лёд с шумом начал трескаться и — Ура! — начался полный ледоход. Мы от радости все закричали и запрыгали у костра. Рядом был небольшой заливчик и льдину оттуда вытянуло на реку, остались лишь только её обломки. Кто-то из ребят предложил искупаться. Все согласились и стали, кто с берега, кто с этих льдинок в заливчике, прыгать в воду и нырять. Вода была очень холодная и, быстро выскочив из воды, все бежали согреваться к костру, торопясь одеть рубашки и штанишки. Долго не могли согреться. Всех забрала дрожь, а зубы выбивали дробь и, оставив реку, все побежали в деревню. Наше купание бесследно не прошло. Почти все вскоре заболели и наши мамы стали нас лечить и легонько ругать за то, что в холодной воде с непривычки купаться нельзя. Почти неделю пропустили занятия в школе. Я уже заканчивал второй класс и, кажется, с неплохими успехами. Учительница меня никогда не хвалила. Кулацкий сын. Но тут я на уроке рисования, послюнив красный химический карандаш, нарисовал большой красный флаг. Учительница посмотрев на флаг, сказала: «Молодец» Плохо в первом классе у меня было с чистописанием. Было не чистописание, а бумагомарание. Учительница, сев рядом со мной, показала мне, как надо держать ручку, макать в чернила перо и как осторожно писать. Но сразу не всё получалось и она меня посадила за парту к пареньку, который отменно красиво писал. Я, подглядывая, стал подражать ему и к концу первого года обучения уже настолько хорошо писал, что даже самому мне нравилось, хотя учительница, видя мои успехи в этом, ни разу меня не похвалила. В школе, впервые в жизни, я увидел кино, не цветное, а чёрно-белое, немое и все движения ускоренные. Во всех кинокартинах показывались злые, толстопузые капиталисты, расстреливавшие своих рабочих, а кулаки, убивающие ломами и топорами бедноту. Последнему я не верил, ведь мы никого, никогда не убивали, а старались ещё и помогать бедноте. Вспомнилось мне, как мы, мальчишки и девчонки гурьбой отправлялись на поскотину за коровами и телятами. У коров, которые водили за собой других коров, в каждой семье у коровы был привязан на шее колокол. И если коровы не лежали, а ходили и поедали траву, то колокол непрерывно звенел и в  каждой семье мальчишка или девчонка знали звук своего колокола да и все мы могли определять по звуку, чьи там находятся коровы. Поэтому, пройдя  метров двести или триста, все останавливались и минуту или две «слушали поскотину», выясняя по звуку колоколов, чьи коровы находятся вблизи. Эти счастливчики отделялись от общей толпы и шли к своим коровам. Чем дальше уходили вглубь поскотины, нас становилось всё меньше и меньше. Уходили на звук к своими коровам. Хуже было, у кого коровы, уже наевшись, лежали и жевали жвачку. Колокол тут мог только случайно зазвенеть, когда корова двигала головой. А так, обычно, многие пропускали своих коров, бесцельно шли до конца поскотины ( а это около пяти вёрст) и без коров возвращались обратно домой. Хорошо, если на обратном пути обнаруживали звук своего колокола и своих коров. Иначе за коровами под вечер выходили уже взрослые. Или сами коровы, чувствуя приближение вечера, шли своим ходом без провожатых, домой. Обычно редко бывало, чтобы коровы ночевали в лесу. У нас было четыре коровы, Дома они кормились хорошо. А вблизи деревни в поскотине трава была больше объедена и вытоптана. Поэтому наши коровы сразу направлялись на корм в самый конец поскотины и мне уже приходилось идти вглубь поскотины часто одному. Я боялся лесов и разбойников в них, плакал. Но шёл всё дальше и часто обнаруживал коров уже  у изгороди в конце поскотины лежащими. Со зла я их стегал длинной вицей и они, как мне казалось, шли не домой, а в сторону, в лес. Коровы же знали свою дорогу домой, а я их гнал на свою дорогу домой и коровы не подчинялись и убегали. Я же, бросив их, с плачем устремлялся в лес и часто терял свою дорогу. Раз, уже заблудившегося, меня встретила в лесу женщина и вывела меня на дорогу. Когда пришёл домой, мать уже подоила коров, а  отец и брат уже собирались идти искать меня. Несмотря ни на что, меня снова на другой день опять послали за коровами, предварительно дав «инструктаж», чтобы шел всегда за коровами. Они путь домой знают и выведут из лесу на дорогу и домой в деревню И я был очень рад, когда мать отправляла за коровами брата Николая. Тот заряжал двустволку и почти каждый раз приносил зайца… Но это были уж воспоминания.
   Вёрст полтораста прошагали и теперь нас всех собрали в церквах недалеко от города Великий Устюг. Здесь недалеко от нас протекает и наш Юг, но он здесь не такой, как у нас. Он много шире перед слиянием с рекой Сухоной. Берега, примыкающие к реке, значительно ниже и обросли преимущественно кустарником. Крупных массивов лесов нет. Нас под охраной иногда выводят купаться на реку Юг. Ведь за прошедший длинный путь по пыльным дорогам все изрядно загрязнились и запылились. Люди снимали с себя всю одежду и, кто как мог, мыл её в реке и тут же сушил, развесив её на кустах. Вода, как и у нас в реке была кристально чистая, но дресвяный грунт на дне реки почти исчез, стало больше песков и песчаных отмелей. Возвращались все более бодрыми и весёлыми. Через некоторое время нас всех перевезли на баржах под город Котлас, где под Макарихой встретились все со своими мужьями, отцами и братьями, пригнанными сюда значительно раньше нас. И мы здесь встретились с нашим отцом и братом Николаем. Здесь мы пробыли не долго. Вскоре нас всех погрузили на две баржи-зонтовки и небольшой буксир нас потащил вниз по Северной Двине. Северная Двина поразила меня своим величием. По ней шустро плавали туда и сюда большие и малые пароходики, перевозившие пассажиров или тащивших за собой баржи с различными грузами. Много пароходов буксировало за собой длинные плоты леса. Шли они тихо и мы их быстро обгоняли. Пароходик, тащивший нас, нигде не приставал и мы через пару суток уже оказались под Архангельском, в Чёрном Яру. Здесь, говорят, раньше в бараках сидели пленные Красноармейцы, захваченные белыми во время Гражданской войны. Кругом вся местность была огорожена колючей проволокой и по углам на вышках стояла вооружённая  охрана. Ещё остался здесь рельсовый путь и вагонетки, на которых перевозился груз от пристани с берега в стоящие здесь склады. И мы, ребятишки, использовали эти вагонетки для развлечения. Загоним вагонетку, где место было повыше, садимся и катимся, как с горки на санках, пока вагонетка не доходит до тупика..
   Ждали дальнейшей судьбы здесь довольно долго. Тут были люди не только с вологодчины, а прибывало много людей и из других областей. При встречах делились своею горькой Судьбой. Некоторых арестовали и везли, в чём они были летом дома. Не дали взять с собой ни корки хлеба, ни единой тряпки из одежды. Так и сидели здесь в бывших складах и бараках, под навесами полуголыми. Многие из сострадания, покопавшись в своём скарбе, давали, кто платок, кто пиджачок, кто домотканые брюки. Ведь ночами здесь было холодно. Пищу же уже всем давали нам казённую по норме в виде хлеба, сухарей и консервов..
    Шли гадания и жуткие разговоры о судьбе безвинного кулацкого племени, что всех везут на расстрел или на каторжные работы. Мы, ребята всё это слышали и нам не хотелось умирать. Сговорившись с двумя такими же десятилетками, мы по воде Двины переплыли границу проволочных заграждений и решили идти назад по берегу в сторону Котласа. В деревнях нас крестьянки подкармливали, где корочкой хлеба с молочком или варёной картошкой. Мы не скрывали от них, что сбежали. Бабы охали и ахали, но знали, что если нас начнут искать, то далеко нам не уйти и показывали, какой дорогой нам надо идти до следующей деревни. В следующую деревню мы пришли уже в темноте и чтобы не тревожить людей в деревне по части ночлега, забрались по близости в ближайший стог сена и заснули.
    А под утро оттуда нас вытащила разыскивавшая милиция. Всем нам изрядно попало и обратно бежали рысью. Родители нас за это поругали и сказали, что бежать нам отсюда некуда. Никто, нигде нас не примет. Все боялись нас. Вскоре всех нас вновь загрузили в баржи и привели к борту морского парохода «Ямал». Загрузили в трюмы, как селёдку в бочки. Духота, вонь и вопли. Ходили слухи, что вывезут в море и там всех повыбрасывают в море на корм рыбам. Многие читали молитвы и прощались с жизнью. Однако, пока была  сносная погода в Белом море, давали выходить людям на палубу, но при выходе в Баренцово море заштормило. Говорят шторм был около девяти баллов. И наш пароходик стало кидать, как щепку. Трюмы все закрыли брезентом.. Как я оказался вне трюма — не помню, но помню, что был около пароходской трубы на металлической решётке, а снизу шло тепло. Там, внизу была кочегарка. Я держался за решётку и смотрел, как нос врезался и уходил в волну и в это время винты бешено гудели. Ну, думаю, вот тут и смерть наша. Волны переливались через нос и шли до шкафута, смывая всё, что было на палубе не закреплено или не убрано. Холодный ветер Баренцова моря пронизывал всё моё тело. На мне был только худенький пиджачок. Я дрожал и не замёрз только потому, что снизу из кочегарки шло тепло. И меня около трубы никто не видел и не заметил. А увидали заметил вылезший снизу кочегар, чтоб посмотреть штормовое море и подышать свежим воздухом.
   — «Ты откуда тут взялся, пацан?» — удивлённо спросил он меня. Я что-то ответил, но дрожал и хныкал от холода. Видно, хороший был этот кочегар. Мне сейчас уж восемьдесят лет, но до сих пор я его помню. Помню, как он сказал, чтобы я спускался вниз по трапу в кочегарку, там он мне вручил в руки лопату и велел подбрасывать из бункера уголь. Так прошло часа два. Я согрелся. Он напоил меня водой, а когда пришла смена, повёл меня через машинный зал в свои каюты в корме парохода. Впервые в жизни я увидал ту силу, которая заставляла двигаться пароходы. Я опешил и остановился Он видит, что я боюсь, взял меня за руку и повёл меня к себе. Там, где-то меня помыли, накормили и уложили спать на койку кочегара, который был на вахте. Я не проснулся, а меня будил мой кочегар, говоря:
   — «Вставай, покушай и пойдём в кочегарку на вахту. Будешь помогать»
   В кочегарке было жарко, но в бункере прохладней и я занялся своим уже знакомым делом. Погода продолжала штормить и качка парохода не унималась, но здесь, в кочегарке она была меньше и её я легко переносил. Так я двое суток был подручным у кочегара и через машинный зал уже проходил без боязни. Кочегар на вахте о чём-то расспрашивал меня, но я об этом уже сейчас ничего не помню. На третьи сутки я проснулся сам от наступившей непривычной тишины. Пароход стоял и его нисколько не качало, а кочегар стоял рядом и улыбался. — «Вот и пришли в Печорскую губу. Беги, там твои родители, наверное, тебя ищут. Трюмы все открыли и многие вышли на палубу» Я с палубы осмотрелся кругом, но нигде не было пещер и губ тоже не было. Подшутил, видимо, надо мной кочегар, но я не понял тогда его правдивых слов. Вскоре наш «Ямад» пошёл вверх по реке. Кругом были голые, низкие берега, покрытые травой и кустарниками. Ни одного дерева — ни сосны, ни ёлки! На воде сновали рыбачьи лодки. Подвозили рыбу и продавали. Покупали, кто имел деньги. Часть рыбы была «печорского» засола и воняла на весь пароход. Хоть и были голодны, но от неё отказывались почти все, за исключением архангельских поморов, которые с удовольствием её уплетали даже в сыром виде с  хлебом и сухарями.
   В печорской губе в свою бытность мне приходилось бывать много раз. Суровая природа этого края не радует наш глаз, но в губе есть и свои прелести и особо она оживает весной и летом. Вот моё стихотворение о печорском взморье:


Печорское взморье пустынно.
На низких его островах
Кустарникам края не видно,
Но леса нигде не видать.
      Где берег гористый, высокий,
Мох, тундра, болота кругом.
Везде острова и протоки.
Зайдёшь и не выйдешь потом.
      Широко Печорское взморье,
К губе чуть не тридцать пять вёрст.
Губа разлилась здесь, как море.
Не видно нигде берегов.
      Раскинулась ширь эта водная,
Где волнам простор и ветрам.
Идёт к океану холодному
Навстречу к дрейфующим льдам
      Печорское взморье весною
Особую жизнь тут ведёт.
Природа ждёт стай перелётных.
Любовью всё взморье живёт.
      И нет здесь местечка пустого,
Где б не было птиц и их гнёзд
И рыба на нерест протокой
В реку косяками идёт.
      Здесь всё оживает в природе
В весенние, летние дни.
Любовных таких хороводов
Нам в мире нигде не найти
      Но жизнь и зимой не стихает.
Подлёдный лов рыбы идёт.
Оленей стада угоняют.
Вся живность к тайге ближе жмёт.


Пароход «С.Республика»

    Через полдня «Ямал» прибыл в Белощельё.  Теперь это город Нарьян-Мар. Там нас перегрузили на две речные баржи-зонтовки и грузо-буксиро-пассажирский пароход «С.Республика» повёл нас дальше вверх по реке уже в южную сторону. Так с остановками проехали мы около суток и нас подвели к берегу около деревни Марица. Здесь была уже не тундра, а тайга с деревьями елей, сосен и лиственниц. По берегу в кустах было много уже спелой смородины. В реке между нашими ногами плавали увесистые окуни, каких я вовсе не видал на реке Юг. У меня в фуражке ещё сохранились домашние рыболовные крючки. У матери я попросил покрепче нитку на лёсу. Тут же на берегу под валёжинами нашёл червячков и пошёл удить. Через двадцать минут у меня в подоле лежало около десятка окуней, что вполне хватало на приличную уху. Отец моей рыбалке удивился и сразу ободрился. Привезли не в пустой край, а в край, где кроме изобилия рыбы, была во множестве дичь, всевозможные ягоды и множество различных грибов, которые местные жители не собирали. Местное население хотя не выращивало рожь и пшеницу, но у каждого хозяина росла картошка и кое-где — ячмень. Другие полевые культуры здесь не успевали вызревать, а некоторые просто не пытались садить. Богаты были места и заливными пойменными землями, где сразу же началась расчистка от кустарников будущих лугов. Но основную массу «спецпереселенцев» (теперь так здесь нас называли) увели в лес на заготовку брёвен для будущего жилья и строительства скотных дворов. Ведь вслед за нами везли холмогорский скот. Сказали: «Здесь будет большой животноводческий совхоз» Старики, кто мог работать ещё топором, делали землянки, полуземлянки. Ведь здесь зима, говорят, наступает рано. Надо к зиме готовиться сейчас.
   Женщин приставили ухаживать за скотом и брали в обслуживающий персонал. Стариков направили работать конюхами и изготовлять сбрую, дуги, хомуты, сани и телеги. Всех, кто мог держать косы и грабли, направили на заготовку сена. Работали до самых морозов, стремясь заготовить как можно больше сена и силоса. А когда наступили холода стали готовить веточный корм из ивняга, который рос в изобилии на островах и на пойме около лугов. Мы, малолетки, с корзинками и коробками отправлялись к ближайшим лесам и болотам, где в изобилии были черника и голубика, а на борах — брусника. На поймах поспевала чёрная смородина. Старушки ходили на бор и приносили множество грибов. Кто не ленился — всем хватало работы, чтобы как-то  поддержать своё скудное питание за счёт даров леса. Много было везде рыбных озёр. Там старики делали заездки и ставились, сделанные из виц, ивовые морды. И попадало рыбы порядком, так что ею люди делились и с другими. К зиме старых и малых развезли по ближайшим деревням. Это не всем местным жителям понравилось. Относились, вначале, с презрением, но когда увидали, что кулаки умеют хорошо работать и  изготовлять необходимое в сельском хозяйстве лучше их, то стали относиться сдержаннее. Расспрашивали, как мы жили раньше, что имели в хозяйстве. Здесь у местных (большинство были староверы) не было даже колёс на телегах. Их заменяли большого диаметра чураки с проделанной в середине дырой для оси или просто телегу заменяли волокушей. Такую «телегу», даже пустую, лошадь тащила еле-еле. Наши мужики изготовили им настоящие телеги, хомуты, дуги и всю сбрую. И отношение к нам стало меняться к лучшему. Женщины быстрее сошлись. Ведь все верили в единого Бога и знали одну веру и молитвы.


 

1   2   3   4   5

Обсудить "Дорогу в комрай" на форуме

Написать письмо Василию Большакову

Список книг Василия Ивановича Большакова

вернуться

на начало