ПРОЗА/ВАСИЛИЙ БОЛЬШАКОВ/ДОРОГА В КОМРАЙ


© Василий Большаков. Сборник. Дорога в комрай. Печора. Самиздат. 2002 г.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru, 2005 г.
© web оформление, исправление, составление, новая редакция (2005), реставрация фотографий - Игорь Дементьев, 2005 г.
© В оформлении использованы фотографии и архивные материалы В.И.Большакова, В.Я. Овечкиной, И.А. Маклаковой, И.В. Дементьева,
фотодневник Вильнауэр Отто (Otto Vilnauer), 1941-1943 г.г.


Внимание! Вы не имеете прав размещать этот текст на ресурсах Интернета;
форматировать и распечатывать любым из способов.
Эксклюзивные права на публикацию принадлежат печорскому сайту "Свободная территориЯ"
www.pechora-portal.ru

Приятного чтения!

Василий Большаков
ДОРОГА в КОМРАЙ
 

1   2   3   4   5

 

   Это помогло нам выжить в первые очень тяжёлые два года: ведь не хватало жилья, скотных дворов, сена, готовили для скота веточный корм, так как все луга находились в ведении местных колхозов. Лишь на третий год часть лугов всё же передали совхозу Новый Бор так стал называться по существу наш новый посёлок.

      Край ты мой Печорский,
Дан мне злой Судьбой.
Посёлок Новоборский,
Связан я с тобой.
     Рядом ширь Печоры
Волнами бурлит.
Здесь река, как море
И разлив велик
     Мощью всею вольной
Идёт мимо она
Во море Печорское,
В Холодный океан.
     С запада синеет
Древний кряж -Тиман.
Что он там имеет?
Для нас пока - туман!
     Бор кругом посёлка
Всем уже знаком.
Пахнут сосны, ёлки
Серой, старым мхом.
     Посреди посёлка
Серый обелиск.
Это те, которых
С войны не дождались.
     Здесь народ приветлив,
Дружбой дорожит.
Помощью ответит,
В беду кто угодит.

    Вскоре появились большие двухэтажные дома с однокомнатной системой. В каждой комнате поселялось две или три семьи. Делали двухъярусные нары, чтоб всем хватало места для отдыха и сна. Жили тесно, но преодолевали все одно горе и не скандалили, а помогать друг-другу старались. С голоду никто не помирал, хотя редкий из нас сытым бывал. На третий год стали уже заниматься и земледелием. Садили турнепс для скота, да и сами его порядочно осенью поедали, Много было репы. Уж этим мы, малыши, наслаждались, хотя поля и охранялись сторожами. Потом появились поля с капустой, картошкой. Около скотных дворов, почти на гектаре площади, появилась первая теплица. Заключённые, которые прибывали к нам на строительство, жили отдельно в бараках за колючей проволокой, но многим из них разрешалось выходить на работу без охраны, Видно, был подобран особый  «контингент». Бригадирами везде были более грамотные кулаки, их сыновья и некоторые заключённые с высшим образованием. Начальство же «руководило», задрав нос и редко что путём понимало в делах, но показывали вид всезнайства.

         Всё наше детство было в спецпосёлках,
Среди полуголодных мужиков.
Сидели в страхе, словно на иголках.

За жизнь своих отверженных отцов
         Здесь было рабство, скрытое от мира
И жили, как начальник захотел.
Держали так, чтоб было не до жира,
Чтоб каждый был до смерти полон дел.
         Обиды тут безропотно сносили,
А жалобы никто здесь не писал.
Лишь втайне мы Всевышнего просили,
Чтоб вытерпеть всё это силы дал.
         Народ был здесь подавлен и безволен.
За дело отвечали головой
Ложася спать, здесь каждый был доволен:
«В истекший день остался он живой»
         На жизнь свою тихонько лишь роптали
И зря по ветру не бросали слов.
Все Пушкина прекрасно понимали
Про «барский гнев и барскую любовь»
         В барачных комнатах все семьи жили,
Старались не обидеть, не грубить.
В общении уважительными были
И, сколь возможно, помогали жить.
         У всех ещё в душе была надежда
На дни грядущих в жизни перемен.
Старались умолчать о жизни прежней
И новой жизни рабства и измен.
         Тут были уши в доме и конюшне,
На сенокосе и в глухом лесу.
Лишь пронесётся голос вопиющий
За слово дерзко, сказанное вслух.
         Здесь не терпели слова возражения,
Был только волен воинский приказ.
В душе переносили унижения
И быть подальше от командующих глаз.
         На площади по-унтерски не били,
Зато в «холодной» драли от души.
Смутьянов помаленьку «изводили»,
Вертелись стукачами холуи
         Кулацкий род был многому научен
За годы ссылки в тюрьмах, лагерях.
Но показуху строить не обучен.
Он, как и встарь, всё делал на века!
         Что глупо было –делал неохотно.
Полезное творил, сил не щадя.
Из лиственницы строил дом добротный,
С водопроводом двор был для скота.
         Опять всё выходило по-кулацки,
Хоть правили «горластые» сынки
Но донимал нас голод, холод адский,
Но пуще –барский взгляд и синяки.
         Два года ждали школу семилетку.
За это время мы уж подросли
К работе приучились горе- детки,
Теперь тянулись к грамоте сынки.
         Нас переростков много было в школе,
Но тут не наша в том вина.
Учились мы прилежнее всех боле.
Учёба даст дорогу нам одна.
         Не знали мы в учёбе принуждения.
Подстать родителям — учителя.
С любовью обучали и терпением.
Гнёт надзора был на их плечах
         Мы выжили, хотя ещё не вольны
Но были вновь у нас свои дома.
Что семьи сохранили и довольны
И дети набираются ума
         Родителям за нас было не стыдно.
Тревожная тогда была пора.
Посёлок рос. Ещё конца не видно
Насильно пригнанных людей сюда
         Чины большие где-то полетели,
В верхах очередная кутерьма.
К нам без чинов уж прилетели,
Пред кем дрожали наши имена.
         «Врагов народа» было здесь не мало,
Но больше заключённых всех мастей.
С окраин наших много прибывало,
Трудяги были с наших волостей
         Прошло с тех пор уж более пол-века,
Кто выжил —не забудет никогда.
Пытались сделать зверем человека,
А он спасал народы от врага

   Мне было уже одиннадцать лет и отец упросил бригадира взять меня работать летом на сенокосе. Ещё  дома я с этим делом был знаком. Мог уже управляться с лошадьми. Всё же рабочая продкарточка была сытнее, чем детская. Бригадир проверил, как я мог обращаться с конём. Взял и не пожалел. Я свободно работал на конной грабилке, как взрослый, подвозил копны к зородам, стожары и колья, а вечерами всю бригаду веселил игрой на гармошке, которая сохранилась в бригаде у одного спецпереселенца.

        Жизнь моя в детстве – не пряник,
А чёрного хлеба кусок..
Хлеба четыреста граммов
И каждый денёк –кипяток.
        Летом бывает получше,
Когда начинают косить.
Нас, повзрослевших мальчишек,
Уж копны берут подвозить..
        Кто на коне не захочет
Рысью к копне прискакать?
Сено душистое очень
Любит и конь пожевать.
        Дело в начале не ладится.
Я правлю так слабо конём.
Или копна, где развалится,
Мне тяжко собрать уж потом
        Взрослый мужик всё покажет
И скажет, как править конём.
Копну захватить мне покажет
И ехать каким мне путём.
        Трудно в начале привыкнуть
Детишкам к такому труду.
Но уж потом, громко зыкнув,
мы вихрем летим на лугу
        Утром вставать надо рано
Стожары и подпоры возить.
Вялость, усталость, сон тянет,
но конь уж готовый стоит.
        Кто за меня постарался
Коня за покосом поймать
И привести догадался,
Чтоб мог я немного поспать.
        Бабы меня полюбили
И лучше хотят покормить.
Парни мёдку приносили
Мне в сотах от пчёл земляных.
        К осени я поокрепнул
И дело кипело в руках.
Солнце поменьше уж грело,
А куртка не грела никак.
        Бабы всегда сердобольны.
Одёжку нашли, пиджачок.
Еду теперь я по пожне
И слышен мой всем голосок.
        Песни пою про природу
радуюсь новеньким днём.
Убрано сено в погожье.
И быть нам зимой с молочком
        Выдалось время свободным
С корзинкой хожу я в кустах
Ягод смородины поздней,
Как гроздья, висят на ветвях
        Ягод набрал я изрядно.
Все в ужин хвалили меня:
«Парень совсем, мол, не жадный
и ягода очень вкусна»
        Вечером парни и девки,
Когда не бывало дождя
Просят сыграть на гармошке
И им не отказывал я.
        Нежные звуки летели,
Им эхо вторило в бору.
Звери в кустах присмирели
И птицы замолкли в лесу.
        И мне подпевать все старались.
Печальное больше играл.
Слова тут свои составлялись
Про юность, которую жаль...


    В этой деревеньке мне посчастливилось вновь продолжать учёбу. Я пошёл снова во второй класс, хотя его закончил ещё на родине. Но здесь, в деревушке, третьего класса не было и чтобы зимой я «зря не болтался» отец отправил меня снова во второй класс. И этот год был годом моего осмысленного втягивания в учёбу и все задания я выполнял на отлично. С этого времени я в каждом классе был примерным и отличным учеником. Отец и мать работали на разных работах, лишь бы получить рабочую продовольственную карточку. У отца на ближних озёрах были заезки и рыба очень выручала нас в питании. Не обходилось в деревне и без казусов в жизни. Поругавшись, у одной молодицы, муж Тимоша ушёл жить к другой в этой же деревне. Молодка, видно, очень любила мужа и, прослышав, что отец был мельником, значит мог он и колдовать. И вот эта молодка пришла к отцу и стала просить его, чтобы он вернул её Тимошу обратно к ней. Отец этому очень удивился, сказав, что был он мельником, но никогда, ни где не был колдуном и колдовского дела не знает. Но молодка не верила и сидела не уходя, упрашивая отца вернуть к ней Тимошу, что он не хочет это сделать для неё. Видя, что от неё не отвязаться, отец придумал, как ему казалось, невыполнимое для неё задание: «Возьми чистую бутылку и набери воды из той кадки, из которой пьют Тимоша с разлучницей, но чтобы никто не видел, и принеси мне» и молодка ушла, а отец, уже почти забыв происшедшее, вдруг снова видит эту молодуху, которая, озираясь, чтобы никто её не увидел, вытащила из-под фартука бутылку с водой, сказав: «Сама брала и никто не видал» Отцу ничего не оставалось делать, как взять бутылку. Он с ней ушёл в другую комнату, где жила хозяйка, но её там в это время не было и, встав перед иконами, прошептал какие-то молитвы и потом бутылку с водой вновь вручил молодухе, сказав: «Теперь вылей обратно воду в кадку, где брала у них, и чтобы опять никто не видал» Неужели, думал он, и второй раз она сумеет это сделать? Через неделю молодуха явилась и сказала, что всё сделала, как он сказал. Отец подумал немного и сказал, что Тимоша вернётся не сразу, надо терпеливо ждать и просить Бога, чтобы Тимоша вернулся к тебе»
      Молодуха довольная ушла. Через недельки две молодуха вновь заявляется, сияющая, довольная. Говорит, что её Тимоша с разлучницей поругался и вернулся совсем к ней и я принесла вам заднюю ножку бычка, которого мы забили на радостях, за то, что вы помогли мне вернуть Тимошу. Отец отказывался от мяса, но она и слушать не хотела и ножка бычка осталась в комнате. В те времена это было большое подспорье к продкарточкам.


Продкарточка. Жиры.

    Но что же будет дальше? Раз отец вернул молодухе Тимошу, значит он — колдун! Станут приходить и другие по честным и нечестным делам. Отец видит, что дело не ладно! Сходил к начальству, объяснил в чём дело. Там весело посмеялись над отцом, но вскоре нашу семью перевели в другую деревню, где к тому же была школа и работал третий и четвёртый классы. Мне повезло. Зимой буду учиться в третьем классе. Третий класс я закончил отличником в учёбе. Подходило северное лето. А летом, чтоб «не валял дурака» отец меня отдал пастухам коров в качестве подпаска, и они от души гоняли меня за коровами, которые стремились уйти из стада, говоря: «Пробежись-ка, у тебя ноги молодые» Вот так я и бегал везде за них. Даже молоко коровье после всего мне опротивело.
   Учиться в пятый класс я уже приехал из этой деревни на нашу центральную ферму — в посёлок Новоборский. Здесь уже была построена двухэтажная деревянная школа-семилетка. Жили приезжие в комнате-общежитии со всеми вместе, у которых родители не жили в совхозе. Это была очень тяжёлая зима для меня. Четыреста граммов хлеба для растущего, молодого тела и скудные добавки по карточке в сухом виде. Отсутствие горячего питания для нас, приводило к тому, что мы часто падали в обморок, съев хлеб, не дотянув до конца месяца и были голодны, как волки в тундре.
    Родители, конечно, знали моё положение, но ни разу за зиму не приезжали ко мне и не посылали ничего к съестного, хотя я прекрасно знал, что они питанием не обижены... Мать работала в столовой поваром, а отец, как всегда, не плохо ловил рыбу... Здесь же в посёлке проживал и мой брат Николай, но и он редко когда либо давал кусок хлеба или садил за стол покушать, хотя получали по карточкам не скудно, так как оба с женою работали и получали ещё на грудного ребёнка. Во всяком случае семейной помощи не было да и брат видя мое положение, мог бы сообщить о всём отцу и матери, если сам ничем помочь не мог. Я часто приходил к Беловым. Они, даже при семье пятерых детей, находили для меня изредка кусок хлеба. Вот это отношение ко мне в то время смущало и смущает меня до сего времени. Даже, когда я поступил учиться в техникум, за все четьи года получил от родителей только одну посылочку с салом. На свою стипендию жил, питался и одевался и то благодаря приработкам на стороне в процессе учёбы.


Авксентьевский К.А.

   В феврале 1935 года меня вызвали в контору совхоза, где секретарь вручил мне Постановление северного краевого исполнительного комитета от 23 февраля 1935 года, в котором было сказано, что Большаков Иван Фролович «За ударную и честную работу восстанавливается в избирательных правах» Значит, восстанавливаются права всей нашей семьи и мы становимся равноправными гражданами нашей Страны. С нас первых в совхозе тогда сняли кулацкое ярмо. Нас перевели из разряда спецпереселенцев в разряд вольнонаёмных рабочих совхоза Новый бор. Постановление было подписано Чуевым и А.Рыковым. Чуева я не знаю, но об А.Рыкове уже тогда слыхал. Уж не тот ли Алексей Рыков — видный деятель партии, которого впоследствии сделали «врагом народа» и его дочь отбывала «наказание» в сороковых годах в совхозе Новый Бор. Да она ли только! Таких замечательных людей были десятки, разбросанных по совхозу и в самом посёлке. Они ходили вольно, без охраны, работали по имевшимся в совхозе специальностями, а начальником совхоза одно время (1935-36 годы) был некто Авксентьевский, уже тогда носивший на груди три Ордена Красного знамени. Не знаю, кем он был, но участвовал в гражданской войне. Были разговоры, что он был адъютантом у наркома Фрунзе. Он перед нами в школе неоднократно выступал и рассказывал о личных встречах с В.И.Лениным и И.В. Сталиным. Но прошло много времени и в моей памяти мало из его рассказав осталось... Два ордена боевого Красного знамени он получил за боевые заслуги во время гражданской войны, а один орден — Трудового Красного знамени он получил где-то на стройках. Он в совхозе поработал немного и его вновь куда-то перевели. В 1938 году мать работала старшей телятницей и у ней был в подчинении ветфельдшер (фамилия его кажется была Никольский), он видный работник генштаба Красной армии, говорят был награжден семью орденами, но орденов и звания уже был лишён. Дальнейшая судьба его мне неизвестна, так как я в то время уже учился в техникуме. В 1935-37 годах в нашей школе работали педагогами многие репрессированные, и высланные к нам в совхоз, люди это наш классный руководитель Раиса Ивановна Ведринская, Сперанский, Решетникова, а зав. клубом был некто Крымский, знавший восемь иностранных языков, в том числе — китайский. Я в то время неплохо писал лозунги и Крымский перед ноябрьскими праздниками попросил меня помочь в оформлении клуба, написать несколько лозунгов. Я сказал, что времени у меня мало, так как нам задали по немецкому языку в школе выполнить приличный по объёму перевод. Он сказал, что в переводе мне поможет. Я лозунги ему все написал, а он вручил мне текст перевода. Рядом с клубом была столовая для заключённых... Крымский и я проголодались и решили сходить в эту столовую, а главным поваром в столовой был китаец Миша (такое ему русское имя дали) По-русски говорил он очень плохо. В столовой ещё никого не было и Крымский с Мишей затеяли довольно продолжительный разговор на китайском языке. Крымскому полезно, чтобы не забыть язык. Миша говорил с ним так, будто встретил родного ему человека. Через некоторое время перед нами явились две алюминиевые миски с кашей, довольно прилично приправленных маслом. На другой день в школе Раиса Ивановна, преподававшая нам немецкий язык, спросила, кто сделал перевод. Оказалось, что перевод был только у меня и она меня похвалила и стала читать мой перевод, но потом, открыв классный журнал, мне влепила крупную двойку, сказав, что перевод сделан Крымским, так как он был выполнен в литературном исполнении, а не так, как обычно делают ученики: слово в слово.  Я ученик был исправный, изрядно потрудившись, сделал перевод сам и смыл свой обман.
    А как преподавал литературу Сперанский! Мы, слушая его, не шевелились, раскрыв рты, а он все выдержки из Художественной литературы читал нам наизусть! И как красиво читал! Как-то вечером в нашу общую комнату Сперанский пришёл с рассказом Гоголя «Вий» и прочитал так, что ночью мы по одиночке боялись ходить в туалет. Он был пожилой человек. С высшим образованием. Говорили, что он, будто, имеет учёную степень. Математику недолго преподавал «левый эссэр» Михайлов. Он в открытую осуждал большевиков и люто их ненавидел и его вскоре из школы убрали. Директором школы был ещё молодой педагог со средним образованием Новиков Фёдор Андреевич. Он неплохо преподавал нам историю, но до Сперанского ему было далеко... С началом Великой Отечественной войны он добровольцем ушёл на фронт и в боях с фашизмом проявил мужество и стойкость. В 1943 году погиб в одном из сражений за нашу Родину. Таких педагогов я впоследствии нигде не встречал.

    Уж жизнь к закату подкатила.
    Есть вспомнить многое, что прожил я.
    И поразмыслить, чему же научили
    Любимые мои учителя.
В начале первых лет учения
Я понял мир и мощь моей Руси.
И как достигнуть святого вдохновения,
Культуры предков, прелестей души.
    Со мною много потрудилась
    Гигантов тех отверженных семья...
    Культуру светлую и честь Руси хранили
    Любимые мои учителя
    Не то, что нынче напевают,
По телевизору что вижу я,
А поразмыслить, зачем люди страдают?
Учили так мои учителя.
    Нам эту жизнь спустили свыше.
В трясине бед российская семья.
Моим потомкам вы выход укажите,
    Любимых внуков, вы учителя.

    Летом 1935 года отец, получив такой документ о восстановлении в правах, решил ехать домой к нам на родину, как только будет открыт морской путь из Нарьян-Мара в Архангельск. Иначе уехать в то время было невозможно. Его решительно все ехать отговаривали: ни брат Николай, ни комендант совхоза, ни начальники, выставляя довольно веские причины не в пользу уезда отца. Но уговорить его так и не смогли: «Поеду домой вот и всё. Я — кузнец, меня везде там примут» И летом 1935 года мы трое — отец, мать и я, поехали по тому пути, каким нас сюда привезли в 1931 году. Отец считал, что наше четырёхлетнее заточение на Печоре закончилось. Не буду описывать все хлопоты в пути, но нам за месяц удалось добраться до своей родной деревни. Там, где у нас раньше был дом, росло поле пшеницы дом был увезён под школу. У нас ни кола, ни двора. Спасло то, что от отделённого брата Николая осталась ещё целой избушка. В ней то мы и разместились. Отец сходил в сельсовет, предъявил документ об освобождении и ему сказали: «Живи пока, можем потом выдать паспорт». Отец вскоре открыл кузнечное дело для колхоза в заброшенной здесь кузнице и я ему там тоже помогал ремонтировать плуги и бороны... Но через двадцать дней приходит милиция, без всякого основания забирают у отца документы и нас снова под оружием повезли вначале в райцентр, а потом были доставлены в Великоустюгскую тюрьму... В тюрьме нас расселили: отца — ко взрослым заключённым, мать — к женщинам, а меня к мелким уголовникам — ворам. Как только я заявился к ним в камеру, тут  же был полностью «очищен». За меня пытался заступиться один паренёк из их среды но его в камере тут же избили до крови. Паренёк был не из среды воров, а из честной крестьянской семьи и  его обещали вскоре освободить. Охрана быстро вмешалась в это происшествие и меня с этим пареньком перевели в камеру взрослых мужчин, где воров-уголовников не было и нам поставили две койки рядом друг с другом. Днями мы ходили на работу. Внутри тюрьмы был столярный цех и мы сколачивали фанерные ящики под руководством мастера. В камере взрослые мужчины относились к нам по отечески, расспрашивали, особенно меня, про Печору, про жизнь совхозных заключённых и спецпереселенцев — кулаков. Все очень удивлялись, — почему нас вторично без суда и следствия арестовали и рекомендовали написать жалобу в Севкрайисполком. Но мы то уже знали, каков результат бывает от наших жалоб в высшие инстанции. Пробыли мы в Великом Устюге не долго и с небольшой группой заключённых нас привезли в Архангельскую тюрьму и вскоре, опять с группой заключённых посадили на морской пароход и привезли снова на Печору, в город Нарьян-Мар. Здесь под охраной нас снова посадили на пассажирский пароход и менее, чем за сутки, мы опять оказались в совхозе Новый бор. То есть проделали весь тот же путь, что и в 1941 году, но значительно быстрее. Нас у трапа парохода встретил комендант совхоза и мой брат Николай. Оба приятно улыбались... Отец было вскипятился на коменданта, мол сам отпускал, а почему нас вернули назад? Комендант ему ничего не объяснил, а указал на лошадку, с телегой и сказал: «Грузись и вези вещи. Николай укажет куда. Вам выделена комната. Будете жить и работать, как вольнонаёмные». Отец же всё равно горячился. Тогда комендант сказал: «Иван, ты бы сам вскоре приехал, не прижился бы там. Какие бы были у тебя большие затраты на дорогу. А тебя везли всю дорогу бесплатно, охраняли, чтобы ничего не пропало, кормили по рабочей норме и ты ещё не доволен!»
   Брат громко рассмеялся, а отец после этих слов умолк. Одним его утешением было то, что побывал на родине. И вскоре, обдумав, убедился в правильности сказанных комендантом слов Но всё же отца мучил вопрос: почему же так быстро их вернули назад? какая была на то причина? А дело было вероятно в том, что в совхозе начали гибнуть только что новорождённые телята. Мать раньше, до уезда, успешно их выращивала и вот для теляток-то и вернули нас назад. Мать снова занялась своим делом в телятнике и падёж их вскоре прекратился. Но всё же от поездки остался неприятный осадок: мы стали уже, вроде, дважды высланными без суда и следствия на неопределенное время. А я поступил учиться в шестой класс. Прекрасные были учителя у нас в школе. Все, привезённые за какие-то погрешности в их жизни, но не судимые. Нас всех учили на совесть, прививая большую любовь к родине — России, к нашей большой многовековой культуре.
    В декабре 1936 года была принята новая Конституция страны, по которой уже класса кулаков не существовало. Все спецпереселенцы стали рабочими совхоза, но тень кулацкого племени над нами висела негласно почти до смерти Сталина. В школе у нас пионерской организации не было. Но в 1937 году самых лучших учащихся стали принимать в комсомол, но к сожалению, только одного меня из всей школы утвердили в райкоме комсомола. Я был принят в ВЛКСМ. Окончив школу-семилетку, из учащихся почти никого в совхозе не осталось. Все разъехались учиться дальше, насколько позволяли средства родителей. Большинство обосновались в ближайших в средних специальных заведениях Коми республики. Я поступил учиться в Печорский водный техникум в селе Щельяюр на судоводительское отделение.  


В. Большаков, 1941 г.

    Вот и стали сбываться слова брата Николая, сказанные в детстве, что может я стану капитаном. Техникум нас принял неприязненно. Пятно кулаков лежало на нас все четыре года учёбы. Нам не выдавали паспортов, а только продляли временные удостоверения сроком на три месяца. Мня на первом же комсомольском собрании в техникуме исключили из комсомола «за связь с родителями» Но мы учились отменно лучше других местных колхозных комсомольцев и детей из «чистых» рабоче-крестьянских семей, завоёвывая авторитет в техникуме. Возглавляли всю культурно-массовую и спортивную работу, конечно, под некоторым наблюдением со стороны администрации. Но педагоги с нами относились вполне прилично и мы завоёвывали свой авторитет приличной учёбой и работой на производстве во время практики на пароходах. Стипендии нам явно не хватало и часто на уроки приходили с урчащими желудками. Подрабатывали, когда на то имелись здесь какие либо возможности. Но мы не горевали. У нас была очень большая библиотека с произведениями классиков русской и зарубежной литературы. Работал драматический кружок и струнный оркестр, которым мне довелось руководить два года. Мы по выходным  дням выступали не только у себя в клубе техникума, но и в свободные дни выезжали в ближайшие сёла и деревни, в колхозы. Но обстановка в тридцать восьмых-сороковых годах была весьма напряжённая... Шла борьба с «врагами народа» и приходилось свой язык держать на замке. И в стране обстановка в эти годы явно складывалась к тому, что новой войны не миновать и в программе нашего обучения большое место занимала военно-спортивная подготовка: сдача норм на ГТО, Ворошиловский стрелок и др. входили в обязательную норму нашей жизни.
    Первой грянула в 1940 году финская война и многие из старших курсов были призваны в армию. Нас же, кулацких сынков, брать в армию брезговали. За время учёбы из техникума бесследно исчезли некоторые хорошие педагоги и судьба их нам была не известна. Даже говорить о них запрещалось. В апреле месяце, ровно за два месяца до войны, мы закончили техникум, но уже в половинном составе, многие были призваны в ряды Красной армии или отчислены по неуспеваемости и другим причинам. Мы в торжественной обстановке получили дипломы и специальность техника-судоводителя. Волей-неволей нам выдали паспорта. Ведь без них нас на работу не примут. Вначале нас назначили старшими помощниками капитанов. Началась Великая Отечественная война. С флота многих призвали на войну. Кадров стало не хватать. Должности рядового состава на судах стали заполняться женщинами и подростками. В первые дни войны народ был шокирован беспомощностью наших войск. Когда стали поступать в армию испытанные резервисты и улучшилось снабжение армии вооружением и другим всем необходимым, положение стало выправляться Война стала превращаться в народную войну. Но война требовала всё больших жертв. Стали досрочно освобождать людей из заключения и призывать в армию... Кулацкого племени это тоже не миновало. Волна мобилизации прокатилась по всему кулацкому совхозу Подчистили всё мужское население, способное держать оружие в руках.
   Ушли в армию мой брат Николай и двоюродный брат Анатолий, мазавший когда-то угол мельницы медвежьим салом.
   В 1942-ом тяжёлом году для Родины меня тоже мобилизовали, сняв бронь уже, как с капитана парохода. Нас десять человек довольно бравых флотских молодцов направили прямо из военкомата в часть своим ходом, без сопровождающих в 9-ю воздушно-десантную гвардейскую стрелковую дивизию в г.Люберцы. В пополнении дивизии оказалось много бывших моряков, речников, сибиряков и хороший резервистский кадровый костяк. Дивизия предназначалась, видимо, для крупных десантных операций и люди должны там иметь не только хорошую физическую подготовку, но как говорили, и моральный дух. В помещение, где размещался наш батальон, была раньше школа. Мы размещались в классах, в которых были оборудованы двухъярусные сплошные нары. Отопления не было, а была середина зимы. На нарах не было ни матрацев, ни одеял, ни подушек. Спали, тесно прижавшись друг к другу, под головой — вещмешок, шинель была матрацем и одеялом и тёплый, круглые сутки на себе, ватник. Только утром, выбегая на мороз, на физзарядку, ватник временно снимали. Учение шло с утра до глубокого вечера. Днём — строевая подготовка, стрельбы, вечером укладка парашюта, изучение материальной части оружия. Но проучились всего два месяца и как надо быть десантником, такой подготовки не получили: не прыгали с парашютом ни с вышки, ни с самолёта. Видно, мы срочно потребовались в горниле войны. И в феврале месяце 1943 года дивизия, уже, как стрелковая пошла на Северо-западный фронт. До Осташкова везли поездом. В Осташкове первый раз ночью немцы нас бомбили, ранило несколько человек. Потом вся дивизия к месту сбора шла мелкими группами — взводами в направлении Старой Руссы. На нашем пути были знаменитые болота, по которым были проложены дороги из брёвен — гати. По ним могли проходить пешие и конные подводы с телегами и пушками. И то больше в ночное время. Днём эти дороги бомбились немецкими самолётами. Танков здесь вообще у нас не было. Так через месяц с небольшим мы дошли до реки Ловать, где, как-то чудом сохранилось с десяток домиков села Старо-Курское.
   Сколь мы ни шагали по дорогам — все деревни были  сожжены, только печные трубы стояли, как памятники. Жителей не было. Название деревень значилось на дощечках, прибитых к дереву. В Старо-Курске по бону перешли на левый берег. Весна. Ловать сильно разлилась и течение было очень большое. Тут вблизи наплавных мостов не было. Днём со всех сторон: слева, впереди и справа был слышен сплошной гул боя на фронте. Мы входили, казалось нам, как будто, в какой-то мешок. Наконец пришли к небольшой деревушке, где располагался штаб и все силы полков собирались в лесу довольно большого бора. Отсюда наш полк по грязным, топким весенним дорогам поставили недалеко от линии фронта. Запрещалось зажигать огни даже в шалашах, завешенных плащ-палатками. Все ещё были в зимнем обмундировании: в валенках и в маскхалатах. В валенках хлюпала вода. Числа 17 марта все батальоны построили и зачитали боевой приказ: выступить туда-то, взять то-то! А где оно было — мы этого не знали и как туда добираться. Есть командиры. Они через болото провели в лесок и здесь была дана команда идти вперёд!
   Когда шли по избитому войной лесу уже стали на нашем пути взрываться мины немецких миномётов и визжать пролетающие пули немецких автоматчиков. Мы, как белые лебеди, выкатили из леса на колхозную глинистую пашню с кучами камней на межах. Немцы открыли шквальный огонь и за несколько минут на открытом месте нас очень много погибло, а раненые, кто мог — уползли назад. Кто не мог — остались умирать на поле от немецких снарядов и пуль. Я быстро сбросил маскхалат и пробежав вперёд метров сто под обстрелом, залёг между камней на меже, обложился кругом ими и открыл ответный огонь из автомата по опушке леса, где в окопах были немцы. Никто уж не наступал. Многие отошли назад в лес... Пули часто цокали по камням и вблизи взрывались немецкие мины. Но камни колхозные и Бог хранили меня. И я, высунув дуло между камней, отвечал немцам из автомата. Выйти из моего убежища, пока было светло, не возможно. Немцы меня держали всё время под прицелом. Высунувши раз шапку над камнями, она тут же оказалась пробитой. Так я держал оборону до вечера, пока не стемнело и не стихло с обеих сторон. Выполз и по канавам по-пластунски выбрался в лес. Там подошли к нам резервы, которые устроились в шалашах. Но мой командир роты был жив и мне достал булку чёрного хлеба. Как я был ей рад! Сразу, не сходя с места, уплёл половину всухомятку. Ведь больше ничего не было. Ужин, который только один раз за всё время привезли, был уже съеден. Ночь коротка. Вздремнул пару часов, нас вновь подняли и ночью повели через место, где днём шёл бой. Кругом валялись тела наших бойцов и их оружие. Впереди была небольшая речка. Говорили, что это Парусья, шириной метров 20-30 меж высоких берегов. Лёд на реке ещё стоял и мы по нему перебрались на другую сторону реки. Теперь до немцев оставалось 100-130 метров и всё делалось тихо, говорили шепотом, не курили и не зажигали огней и не бряцали оружием. Так ждали утра у немцев под носом. А почему бы было ночью не ударить по немцам неожиданной атакой. Так командиры ждали утра, чтоб нас было видно. А утром, когда пошли в наступление, немцы опять открыли шквальный огонь, да и силы сейчас уже у нас были не те, что в первом наступлении, 20-30% от того, что нас наступало первый раз днём. Редким удавалось добежать до немецких окопов. Опять славно погибали наши солдаты за своё любимое Отечество. До вечера, под защитой берега реки, продержались на этом берегу.
    Если бы немцы пошли в наступление, то нас бы тут никого не осталось. Говорили после, что против нас приходился всего один немец на 40 метров их окопов. Им наступать было нечем, но из укрытий они хорошо пристрелялись и успешно оборонялись. А вечером, под прикрытием темноты, мы вновь переправились через Парусью и вернулись в тот лес, где стояли вчера перед наступлением. Силы нашей осталось совсем мало, наступать в третий раз — бессмысленно. Кто-то там в штабе нашем предложил, что надо собрать оружие на поле боя, которое валялось около убитых наших солдат.


Оставленный врагу "Максим"

    Объявили награды: за автомат — медаль, за пулемёт «Максим»орден Красной звезды. И приказали, снова днём, идти собирать оружие. Вряд ли много собрали, но погибло больше людей. Я сумел вытянуть на дорогу по-пластунски, с помощью обмоток ботиночных, станковый пулемёт «Максим» и уже тарахтел с ним по дороге назад. Вдруг смотрю впереди на дороге стоит второй станковый пулемёт, а человека, вначале, я не заметил. Он сидел на обочине и бинтовал свою перебитую ногу ниже колена. Я всё понял. Его ранило, когда он вытаскивал пулемёт с поля боя. Я спросил, что может ли он идти? Он сказал, что надо вырубить палку с сучком ввиде костыля и тогда попробует идти. Нож десантника у меня был и палку я ему сделал. Он с моей помощью поднялся, но прошагав метров тридцать — остановился, плюнул в сторону пулемёта и сказал, чтобы я его оставил и шёл с пулемётом в часть, а он сам потихоньку поплетётся вперёд. Попробовал он вновь идти — ничего не получилось. Тут я бросил свой пулемёт на дороге, подхватил его руку на плечо и мы пошли вперёд веселее, но уж очень тихо, с остановками. Когда пришли к месту, где стояла часть, никого тут не было. Куда все ушли нам не известно. И мы пошли, ориентируясь по солнцу — на восток. К вечеру дорога раскисла и идти стало ещё тяжелей.
   Отдохнули и поели остатки пищи, какие были в наших вещмешках. Ночью подморозило и мы решили идти лесом по насту и вышли к артиллеристам-дальнобойщикам. Там мы обогрелись у них в землянке, попили чаю, узнали, где госпиталь. У парня нога очень разболелась и я опасался гангрены. Утром пошли по указанному нам пути. В полдень были у госпиталя. Я сдал солдата, не попытавшись узнать, откуда он был родом и кто у него были родители. Мне дали справочку и сказали, что наша часть уже вчера здесь прошла, мне не догнать. Посоветовали идти на базу, там подходят за продуктами машины из разных частей и может кто по пути подвезёт. К вечеру добрался до базы. Тут ночевал и утром на машине догнал своих. Командир роты, увидав меня, удивился. Я отдал ему справку о доставке раненого солдата и сказал, что два наших «Максима» остались там на дороге. Я уже числился без вести пропавшим и он сказал, что мне надо написать домой письмо, чтоб там родители мои не беспокоились, теперь я вместе с остатками нашего войска шагал в тыл. Первого мая сделали построение и зачитали приказ о награждении тех, кто смог вынести оружие с поля боя. Меня в приказе не было. Командир посмотрел на меня и говорит: «Ты заслужил награду больше: спас человека и сам остался жив. Так что не тужи, война не кончилась, будешь жив и награды будут».
    Под Старой Руссой дивизия была разгромлена в боях под руководством нашего бездарного командования. К маю месяцу из 76 человек нашей роты нас осталось всего три человека. Впоследствии с занимаемых должностей командование дивизии и полков сняли и судьба их нам не известна. Идти мне становилось всё тяжелее. В теле была водянка от постоянной сырости и недоедания. Вот и вышли к железной дороге и разместились в вагонах-теплушках.
   Нас повезли на юг, куда — это нам не известно, — где-то не далеко от Воронежа уже пошли пешком в район городов Старый и Новый Оскол. Там в одной их балок (овраг с лесом и ручьём) разместился наш батальон и принимал пополнение. Рота дополнилась до 120 человек, в основном, за счёт призывников из Средней Азии и Кавказа. Весь май и июнь ушли на обучение новичков в пределах курса подготовки молодого бойца. Десантскими программами уже не занимались. Некогда было. Возникла угроза нового немецкого наступления. Немцы в начале июля действительно начали своё самое крупное наступление на Курском выступе — «Курской Дуге», сосредоточив там отборные дивизии с новыми танками «Тигр» и самоходными установками «Фердинанд». Они хотели взять реванш за Сталинград, окружить и уничтожить крупную группировку наших войск и закончить войну своей победой.
    Здесь меня в балке принимали в комсомол. Всё по инициативе замполита полка и секретаря комсомольской организации. Стремления стать комсомольцем, после моего исключения из комсомола в техникуме, не было. Но уговорили. В то время отказываться не станешь. Когда принимали второй раз, я рассказал, что уже был в комсомоле, но исключён, как сын кулака, «за связь с родителями». Всё это признали, как ошибкой того времени. Теперь отношение ко мне было не как к кулацкому сыну, а как к бойцу Красной армии, побывавшему уже в жестоких боях на Северо-западном фронте и я единогласно был принят в члены ВЛКСМ. Тут же вручили мне и билет, с которым в последствии вступил в бой с немцами под Прохоровкой. Нашу часть, как только немцы начали своё наступление, сразу же подняли по тревоге и пешим ходом за полторы суток прошли 130 км и вечером были уже на станции Прохоровка. Здесь я получил первое письмо от брата Николая. Он был ранен и лежал в госпитале. Я сразу ему ответил треугольным солдатским письмом и пожелал ему быстрейшего выздоровления.



Брат Николай.

   Теперь мне в голову пришла мысль написать все о моём брате, что я знаю о нём с самого раннего моего детства. Брат мой Николай был старше меня на 13 годов, и по своей натуре был большой «забияка». Насколько помню, на родине не пропускал нигде ни одной драки. И хоть роста небольшого, но не только в нашей, но и в соседних деревнях его побаивались. В шестнадцать лет загулял, нашёл в соседней деревне подругу и запросил у отца жениться. Отец отговаривал, говоря, что жениться можно только с восемнадцати  лет и что поп в церкви несовершеннолетнего венчать не будет. Такого же возраста у него оказалась и подруга - Евдокия. Отец, чтобы отвязаться от него, несколько раз давал денег, мол, иди, погуляй и забудь о свадьбе. Николай исправно прогуливал данные ему деньги, но разговор о свадьбе снова и снова начинал. При очередной подачке денег совсем исчез и не стал появляться дома. Оказалось, что вместе с ним исчез и Гриша Белов, который жил рядом, был женат и имел троих детей. Все сбились в поисках, но безрезультатно. Следы их словно исчезли. Погодя два дня, прибежал к отцу пономарь из церкви и сказал, что Гришу и Николку он видал на колокольне церкви. Сидели и гужевали под большим колоколом церкви и там спали, ведь было лето и спать там было хорошо. Отец с пономарём сразу же поехали в церковь и обоих привёз в деревню. Шуму и ругани было много. Николаю исполнилось уже семнадцать лет и он заявил отцу, что его Дунька –беременна. Это в деревне был величайший грех. И отец поехал к попу. Какими правдами и неправдами он уговорил обвенчать Николая с Евдокией и была назначена свадьба. По всей ширине дома были расставлены столы и скамейки. Гостей было много. Невеста Евдокия раздавала из своего приданного подарки отцу, матери, сестре Анне и мне подарила шёлковый зелёный поясок, который я сразу потерял, когда ходил где-то по большому.
   Было у нас на свадьбе заведено проверять невесту на внимательность. Натащили в дом и разбросали по всему полу несколько снопов соломы. И гости стали бросать с солому серебряные монеты по 20-50 копеек, а невеста должна заметить, кто бросил монету, найти её и, подняв, и поднести этому гостю кружку пива. Все старались монеты бросать не на середину, а по углам и под столы, чтоб труднее найти их невесте. Все бы было хорошо, но в этот момент я сидел под столом (мне было около четырёх лет) и я оттуда прекрасно видел, куда падали монеты гостей и сразу их подбирал и складывал в стопочку. Естественно, невеста монет найти не могла и пива никому не подавала. А гости шумели, стучали руками по столам и требовали злополучное пиво. Невеста нервничала и не знала, что делать. Наконец, Евдокия заглянула ко мне под стол и обнаружила аккуратно сложенные в стопочки монеты и сразу же их от меня отобрала, а я тут поднял такой рёв, что веселье всё остановилось. Когда Евдокия показала деньги и указала, что взяла их у меня, все вновь развеселились. Ведь я по-свойски подвёл невесту. Свадьба кончилась и наступили будничные дни. Больше года прожили Николай с Евдокией в нашей семье, но никакой «прибавки» в нашем потомстве не было. Николай, чтобы жениться, обманул отца и весело над отцом подтрунивал. Отцу это не нравилось, а ещё власти и беднота всё больше прижимали отца налогами и он решил отделить Николая с Дуней, чтобы создавали свою семью и хозяйство отца становилось меньше. В конце деревни у отца был небольшой домик, куда и поселились Николай с Евдокией Крестьянская жизнь не особо занимала Николая и тем более, видя плачевное состояние нашей семьи, он вскоре собрал с Евдокией нужные вещички, закрыл домик на замок и уехал в Кандалакшу на заработки. Там Николай с Евдокией неплохо зарабатывали и Николай решил съездить домой и навестить отца. Когда Николай проезжал через районный центр, то его увидел секретарь райкома, узнал, велел задержать и арестовать, как сына кулака и в отместку за то, что отец проделал с ним ещё в юности. А дело было так. Мой отец любил ловить рыбу на реке Юг и весной там ставил морды на бусе (это выдолбленная цельная лодка из большого бревна) Однажды отец пошёл проверять морды и обнаружил юношу из ближней тут деревни, проверявшего и воровавшего улов из отцовских морд. Отец подстерёг его и, когда он подъехал к берегу, отец перевернул бусу и выкупал в холодной воде юношу. Они оба знали друг -друга. Юноша, выйдя из воды, пригрозил отцу: «Ты ещё, Иван, получишь за это и горько поплачешь потом!» Через некоторое время этот юноша-вор становится секретарём райкома и тут он вспомнил старую «обиду» и стал мстить отцу. Он в районе прекращал все попытки отца вырваться из кулаков и стал вести дело к полной ликвидации нашего семейства... Отца неоднократно защищала деревня, даже поездка его в Москву в райкоме не нашла положительного результата, насколько злоба этого ворюги была велика! И даже на брате Николае он постарался излить свою злобу. Он отобрал у него все ценные личные заработанные в Кандалакше вещи и оставил его в старом тряпье, поместив в церковь, где тогда ещё содержался под арестом отец. Мы с матерью тогда приезжали в район на свидание с отцом, собрали кое-что, дабы одеть полуголого Николая. Евдокия же ещё долго оставалась в Кандалакше, пока Николай, уже из ссылки, не позвал её приехать. Она приехала, но фамилия у неё в паспорте была девичья и церковный брак был не зафиксирован. Её приняли на работу в совхоз, как вольнонаёмную. Вот такая небольшая история из молодости моего брата Николая, сейчас вместе со мною защищавшего нашу страну от немецких захватчиков.
    Под Прохоровкой 12 июля 1943 года разыгралось в истории войн самое крупное танковое сражение и столкновение самых крупных группировок отборных войск с обеих сторон, Мне пришлось испытать «прелесть» этой битвы. Об этом много написано, показано впоследствии в кинофильмах, но реально пережившими людьми все это нам теперь представляется, как сон в аду. Я сам теперь удивляюсь, как мог это всё выдержать человек не только физически, но и психически. Предлагаю моё стихотворение посвящённое этой битве.

Мы ближе к ночи, все сонные
Вошли в разбитое село.
Бои тут шли везде большие
И крови много пролилось
           Полки уж наши тут сражались.
На «тиграх» немец пёр вперёд.
К земле солдаты прижимались,
Но был не сорок первый год.
           Снаряды в «тигры» мы вгоняли,
Пехоту резали огнём.
Врага изрядно измотали
перед двенадцатым числом.
           Ночь наступила. Смолкли пушки
И мины больше не рвались.
Затихло в небе. На опушке
У немцев лишь ракеты жглись
           Так что –то долго не бывало.
Стояла жутко ночью тишь.
И немцы тоже отдыхали.
Нас сокрушить они клялись.
           Перед селом в окопах спал
Солдаты нашего полка,
А сзади нас в селе стояли
Танкисты с танками в садах
           Нас разбудил не вой снарядов,
А грохот пушек позади.
Снаряды в воздухе все рвались:
Летели немцы нас бомбить.
           Здесь мощь огня была такая,
Прорваться дальше не смогли
И повернув куда-то вправо,
Бомбили где –то уж вдали.
           Артподготовку мы проспали.
Все были так утомлены.
Гул самолётов услыхали
И по сигналу мы пошли
           Тогда не знали, что решалась
Здесь на полях Судьба войны.
С какою силою встречались
В сражениях родины сыны!
           Всё поле, полюшко пшеницы
Изрыто, стоптано в боях
Изрыто бомбами и миной.
Ещё что будет погодя!
           Прости, земля моя родная,
Что надругались над тобой.
Но здесь Судьба Страны решалась
И мы все жертвуем собой!
           Прошли по полю мы прилично.
У леса встретили врага.
Тут били пушкари отлично,
Танкистов мощь была храбра.
           Фашистов трупы тут валялись.
И нам пришлось тут не легко.
Горели танки и взрывались.
Шум, крики, гул –тут всё слилось!
          
Врага мы всё же потеснили,
Но к полдню выдохлись и мы.
Но тут на помощь подходили
К нам силы свежие свои.
           Бой разгорелся с новой силой.
Забыли год и день какой.
Кругом везде лишь всё дымилось
И самолётов слышен вой.
           Да неужели мы, живые,
Попали к чёрту прямо в ад?
Глаза блестели наши злые,
Стреляя в сторону врага.
           В дыму и копоти чернело
Сурово бледное лицо.
Тут было всё: отвага, смелость,
Взаимовыручка бойцов.
           Танкист наш крутится у танка,
А танк вовсю уже горит.
Он хочет вытащить останки
Друзей, товарищей своих
           Вот в перелеске в бой ввязался
Вперёд идущий взвод солдат.
Там крики, шум перекликался
С разрывом брошенных гранат!
           Вдруг по грунтовке ошалело
К нам «козлик» с немцами влетел.
Там были только офицеры..
Как он влетел, так тут и сел!
           А кто подбил я не заметил.
Никто из них не уцелел.
Не будут знать родные где-то
Каков последний их удел!
           Не сила их сюда бросает.
Не героизм их гнал вперёд.
Страх поражения их пугает.
Позор в Германии их ждёт!
           Чинуши эти – не солдаты!
Они всё знали наперёд.
И наказание им по штату
За поражение придёт.
           За всё, что людям причинили,
За зверства, пытки и расстрел.
Как в душегубках вы душили,
В печах сжигали горы тел
           Вот эту правду, а не сказки
Запомнят люди навсегда.
Пройдут века, немецкой расе
Презрение будет лишь всегда!
           Сражаться люди уж устали.
Весь день так голод не морил,
Как солнце сверху прижигало,
Воды никто не привозил.
           Пить всем хотелось, но не это
Страшило нас, чтоб не отдать,
что завоёвано в победе
и больше нам не отступать!
           Сражения к вечеру стихали
И грохот битвы тише стал.
На поле танки догорали.
Кто жив, в ложбину уползал.
           Сегодня многие познали
Бородино и Сталинград.
Но здесь впервые доказали:
Не будем дальше отступать!
           Здесь всю ответственность познали
И за Москву и за Союз.
Отсюда дальше уж шагали,
Освобождая нашу Русь
           Хватило нам одной недели,
Чтоб Цитадель всю разгромить.
Забыли, что нашу Расею
Пытались раньше покорить
           Но все ломали свои зубы
На землях русских мужиков.
Русь велика, свободу любит.
Народ привык жить без оков.

 

1   2   3   4   5

Обсудить "Дорогу в комрай" на форуме

Написать письмо Василию Большакову


Список книг Василия Ивановича Большакова

вернуться