ПРОЗА/ЮРИЙ АЗАРОВ/ГРУППОВЫЕ ЛЮДИ


© www.pechora-portal.ru, 2002-2006 г.г.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru, 2006 г.
© Адаптация, web-оформление, исправление - Игорь Дементьев, 2006 г.
 

Юрий Азаров
ГРУППОВЫЕ ЛЮДИ
РОМАН

 

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13

иллюстрации

 

    И еще один отрывочек из письма я вам зачитаю. Пишет комсомолец Нарообразов: «Так как мне эта серая жизнь вот где стоит, прошу определить меня в утопический эксперимент, где я хоть пользу сослужу будущим поколениям. А что касается состава преступлений, то я хоть и хожу чистым, а всю жизнь ворую у государства, правда, что у нас никогда не называется воровством».
   — Ну и как вы считаете, их примут в колонию? — задал вопрос Манекин.
   — Пробивать придется,— ответил Никулин.— У нас все приходится пробивать. Во всяком случае, нужно помочь ребятам.
   — Надо бы поаккуратнее с рекламированием опыта,— сказал Манекин.— А то ведь народ повалит. На корню скомпрометируют идею. Уже и у нас в институте зашебуршились. Если путевки поступят, то следует жеребьевку строгую ввести и, конечно же, состав преступлений заранее готовить.
   — Чего-чего, а с составом у нас все в порядке обстоит,— это Нина Ивановна заметила.— Вот женщинам как быть? Опять дискриминируется слабый пол.
   — Ничего подобного,— ответил Канистров.— Женщин будут принимать на поселение, они по спецобслуживанию будут проходить. Так что не волнуйтесь.

18

   Эдуард Дмитриевич Вселенский — фат. Успех у женщин до двадцати трех баснословный, любит рубашки из шелка, батиста и крепдешина, вместо галстука — бабочка в мелкий горошек, пиджаки с искрой, не какие-нибудь из сукна, а из тончайшей шерсти, особо следит за каблуками, никакой преждевременной скошенности и никаких набоек, употребляет словечки на английском и французском, однако словечки не избитые, не какое-нибудь «се ля ви» или «о'кей», а что-нибудь малоизвестное: крейзи, мон плезир, комильфо.
   Эдуард Дмитриевич Вселенский выше всего ценит в людях вкус. Вкус во всем: в одежде, в манерах, в искусстве, в отношениях с людьми, в науке. Предпочитает вкус с некоторым загибом, вывертом, но чтобы оригинальность била ключом. И доклад его по колонии 6515 дробь семнадцать был настолько неожиданным, настолько ошеломительным, что мы все поразились его находчивости, смелости и самобытности. Он сумел увидеть то, что мы не увидели в Зарубе, хотя то, что он увидел, лежало на поверхности.
   — Если уж искать нового человека,— так начал свой рассказ Вселенский,— так надо искать его в самом Зарубе. Вот вам живая модель нового человека недалекого будущего. Ему, правда, недостает вкуса и некоторой элегантности, но это вполне объяснимо поскольку в нем сейчас превалирует природное, то есть экологическое начало. Личность Зарубы требует особого анализа. И эта проблема ждет своих исследователей. Я же остановлюсь на, казалось бы, микроскопическом явлении, которое поразило меня своей глубиной и оригинальностью.
   Речь пойдет о татуировках заключенных. Мне удалось познакомиться с обстоятельным научным трудом Зарубы, который сразу меня привлек своим необычным названием: «Татуировки как система ценностных ориентации личности осужденного в условиях тотального обновления общества». Должен вам сказать, что этот труд не является отвлеченным бессодержательным трепом, чем так грешат научные труды начинающих провинциальных исследователей. Этот труд Зарубы — сама жизнь, ибо здесь изучаются символы и установки реальных лиц, которые отбывали и отбывают срок в этой колонии.
   Я слушал Вселенского и вспоминал то, как мне иной раз стыдно было рассматривать татуировки заключенных. Когда я бывал в бане, невольно бросал взгляд на то, как разукрашено огромное тело того же Багамюка, но присматриваться к его наколкам мне было просто стыдно. Больше того, я старался как можно быстрее прошмыгнуть мимо Рога Зоны и вообще не задерживался в бане больше того минимума времени, который необходим для поспешного мытья. Вселенский же сумел не только разглядеть наколки Багамюка, но и сфотографировал их, а теперь показывал снимки членам нашей лаборатории.
   — Начнем с его могучей спины,— говорил Вселенский.— На двух лопатках вы видите изображение двух туров, вступивших в беспощадное единоборство. Это момент судьбы самого Багамюка, который в единоборстве с неформальным лидером по кличке Косяк оказался победителем и об этом знали не только в колонии, но и далеко за ее пределами. На груди у Багамюка, главы Сучьего Парламента — так именуется собрание актива заключенных, — огромный воровской крест с распятой женщиной. Это знак вора в законе. Внизу змеи, черепа, карты, вино — это означает мысль: «Все в мире тленно». На животе,— взгляните на эту фотографию,— так сказать, поясной девиз: «Коммунизм — дорога в никуда». Это всего-навсего часть татуировок председателя Совета коллектива, порвавшего со старым, преступным миром, с мирскими традициями, вступившего в борьбу за новую, светлую жизнь. Нет, Багамюк не «ссучился», простите меня, женщины, за употребление столь неожиданного для нашей науки термина. Он сумел приподняться над своим кланом, как подлинный революционер стал бороться за новое, гармоническое общество. Да, если хотите, его сейчас можно сравнить с героями гражданской войны, с руководителями и организаторами Октябрьской революции. Его можно сравнить с такими персонажами нашей истории, как батька Махно, Котовский, Сталин, Дыбенко, Пархоменко, Щорс.
   Но вернемся к предмету нашего разговора. Должен вам сообщить, что все наколочки, или, как называют их зеки, «перточки», имеют огромный социально-психологический смысл, ибо в них сконцентрирована жизненная философия уголовника. Причем каждый осужденный, нанесший татуировку на свое тело, отвечает за ее содержание. Если человек, скажем, выколол на своем драгоценном теле трефовый крест, череп или церковь, а отбывает срок не по воровским статьям, то он несет за это строжайшую ответственность, а его разоблачение может грозить ему даже лишением жизни. Если уголовник изобразил на своем предплечье голову кота, то он всегда занимался и будет заниматься грабежом и разбоем. Если на груди человека красуется орел с распростертыми крыльями и с чемоданом в клюве, то такой человек склонен к побегам и непременно сделает попытку расписаться на заборе (Расписаться на заборе — побег из колонии.), то есть самовольно покинуть колонию. — Вселенский окинул взглядом слушавших и, глядя в сторону женщин, с улыбкой сказал: — Ну а если вам когда-нибудь придется близко сойтись с человеком, на спине которого будет изображен гладиатор, остерегайтесь такого кавалера, ибо его наколка свидетельствует о том, что ее владелец склонен к садизму: он в одно прекрасное время может приставить к вашей нежной шее какую-нибудь заточку или литовку, нож и медленно начнет лезвием водить по вашей коже, причиняя вам страдания.
   Заруба подсчитал, что из ста гладиаторов наибольшее число, до 39 процентов, получают удовольствие от прижигания жертв зажженной свечкой, а наименьшее — от применения силовых приемов.
   Надо сказать, что Заруба установил и определенную закономерность: чем выше воспитательный уровень в колонии, тем содержательнее характер татуировок. Под содержательностью Заруба подразумевает прежде всего социальную направленность наколок, их политическую окраску. Не каждому было дано носить на своем благородном теле изображения, в которых утверждалась идеология целого поколения. Существовало три-четыре вида политических наколок, которые носили лишь высшие авторитеты уголовного мира. Осужденные понимали, что некоторые политические наколки как бы противоречат друг дружке. Но это их не смущало, поскольку разные идеологические изображения как бы выражали плюрализм мнений и установок, бытовавших в обществе как уголовного, так и неуголовного мира. Впрочем, между этими двумя мирами уголовники не видели пропасти: просто у каждого своя работа, и каждый, разумеется, должен выполнять ее качественно.
   Кстати, особенную брезгливость и недоверие вызывали у осужденных непрофессионально выполненные наколки. В татуировках ценился лаконизм как признак высокого творчества, реализм, то есть сходство, в особенности если изображались известные персонажи истории: Гитлер или Наполеон, Сталин или Ленин. Эти четыре исторических героя выражали четыре различные политические установки; правда, в последние годы некоторые именитые, уголовники потянулись к монархическим идеям, чего раньше никак не наблюдалось, стали изображать Николая Второго. Эта, так сказать, пятая политическая модель была связана с русофильскими настроениями в среде заключенных. Из пяти названных исторических персонажей особое место занимал Наполеон. Его образ отражал не узкополитическую направленность, а идею побеждать!
   Что касается других персонажей, то их изображения связывались с великими чаяниями. Ленин — с амнистией, поскольку Великая Октябрьская революция дала свободу прежде всего уголовному миру. Какие же это были времена, когда ученейший и интеллигентнейший человек стал настоящим паханом и громогласно крикнул всем обиженным: «Братцы, грабьте награбленное!»
   Конечно же, сам факт принадлежности к национальности не отрицался уголовным миром, потому и были введены отнюдь не оскорбительные понятия, которыми обозначались те или иные национальности. Ну, например, словом «маро» обозначался цыган, а словом «маровый» — человек еврейской национальности. Но что дурного в этих словах, близких по звучанию к таким словам, как «мара», что означает женщину отнюдь не дурного свойства, а нормальную женщину или девушку, которая может стать любимой любого уголовника.
   Зарубу привлекали острополитические наколки, в которых звучала жажда нового верования, нового, может быть, чисто маколлистического воспитания, потому среди словесных наколок значимыми были такие, где изображался ребенок за решеткой, что означало: «Спасибо тебе, Родина, за счастливое детство». Эта последняя наколка согласно сложившемуся ритуалу выкалывается на животе и означает не только протест, но и констатацию загубленной молодости.
   Заруба вычленил зашифрованные наколки, которые, как он сам заметил, отражали три ценности: тайну, надежду на чудо и приобщение к космосу. Как видите, он пошел дальше Достоевского. Среди этих наколок он особенно выделил такие:
   Рокзисм — Россия облита кровью зеков и слезами матерей.
   Христос — хочешь, радости и слезы тебе отдам, слышишь?
   Вселенский еще долго говорил о святой самоотверженности уголовников, об их готовности отдать жизнь за высокие идеалы, а когда закончил, в комнате стояла тишина, которую нарушало лишь сопение спящего Манекина.
   Канистров, который должен был делать доклад вслед за Вселенским, сказал виновато:
   — Товарищи, впервые я был свидетелем того, как в стены нашего затхлого заведения ворвалась настоящая жизнь. Знаете, этот доклад меня не просто ошеломил, он совершил в моем сознании революцию. Я ведь сделал свой доклад в исключительно академическом ключе, а у меня есть материал не менее интересный, чем у Эдуарда Дмитриевича. Поэтому разрешите мне еще поработать над докладом; я сумею учесть все повороты, сделанные Геннадием Никандровичем и Эдуардом Дмитриевичем, тем более что мой доклад касается самого существа маколлизма — любви.
   Потрясенные таким признанием, мы согласились отсрочить доклад Канистрова на неделю.

19

   «...А полюбила я тебя, когда ты стал мне рассказывать сказки. И хотя ты упорно этому не веришь, это было так.
   После Исаакиевского собора мы долго шли по улицам, и ты все хотел поймать такси, но они не останавливались, и мы все шли и шли. За это время мы успели пообедать в каком-то очень милом кафе, где ты. заказал цыпленка табака, а я с ужасом ждала, когда его принесут, потому что не знала, как его есть, за что руками брать, а что ножом отрезать, но, к счастью, ты, наверное, это понял и порезал мне этого цыпленка, после чего мне стало намного легче. А потом опять были улицы Ленинграда, пока мы не оказались в твоем номере. Мне было неудобно идти к тебе в номер, но так не хотелось расставаться с тобой. К тому же в твой номер должны были мне принести билет на поезд, и я себе стала внушать, что у меня для визита к тебе есть оправдание. Мы пили чай, говорили о Достоевском, о психологии творчества, а потом ты сказал:
   — Я сочиняю исторические сказки... Принципиально новый жанр. Впервые в мире...
   Сказку мне захотелось безумно, но ты сказал, что для этого надо рядом сидеть, а на это я никак не могла согласиться. Я осталась в своем большом кресле, а ты с дивана напротив перебрался на краешек моего кресла и вполголоса стал рассказывать сказки. С этого момента реальность исчезла, и я стала полностью жить в твоих сказках. Меня совершенно сразило то, как ты свободно владеешь историческими фактами и как связываешь различные деяния, оценки и конфликты в один духовно-исторический узел. Твои коровки и жучки, бизоны и леопарды, гиены и антилопы, кролики и мышки устраивали заговоры, перевороты, проводили пленумы и съезды, они пытали, репрессировали, допрашивали, праздновали победы. Я хорошо понимала, что это твои сказки, что ты их не сию минуту сочинил, а только специально добавлял к ним что-то очень смешное и серьезное, и мне от этого хотелось смеяться и плакать. И я боялась только одного — чтобы ты вдруг не оборвал свою импровизацию. И мне хотелось, чтобы ты рассказывал еще и еще, никогда не замолкая, а ты периодически выводил меня из этого мира, прося меня подвинуться, потому что ты, видите ли, с кресла падаешь. А я не могла пошевелиться, все во мне будто окаменело. Мне казалось: вот сдвинусь хоть на миллиметр — и все разрушится, и от этого я злилась на тебя — неужели потерпеть нельзя...
   И вот тогда-то во мне и родилось то, что уже ничем, никогда и ни за что меня не остановило. Это потом повторилось у дома Пушкина.
   Передо мной и теперь, и всегда эти два момента из моей жизни: вечер со сказками и полтора часа во дворе пушкинского дома. Они возникли рядом неспроста, а потому, что только вдвоем, только вместе они составляют единое целое. И это целое есть не что иное, как то новое чувство, которое во мне зародилось. Может, я грубо проведу разграничения, может, и неправильно, но сказки явились духовным началом моей любви. Тут я должна тебе сказать (хотя ты не склонен верить), что в моем представлении о любви эта сторона доминировала. И, наверное, если быть До конца честным, это доминирование происходило не потому, что я такая уж хорошая, а потому, что я другого не знала. Если о духовной близости у меня были хоть какие-то представления, то об интимных отношениях — вообще никаких. Более того, я даже как-то презирала эту сферу. Я относила это к проявлению чего-то животного, с чем человек обязательно должен бороться. Не знаю, ненормальность развития или что-то другое, называй как хочешь, но у меня не было ни любопытства, ни желания испытать, попробовать; даже когда Надя рассказывала мне о своих отношениях с Фаридом. У меня не было чувства дискомфорта, чувства какой-то неполноценности, а, наоборот, я испытывала превосходство оттого, что я над этими отношениями. На первый взгляд может показаться, что у меня было такое мощное Супер-эго, что бороться с ним каким-нибудь Ид и Эго было уже невозможно. Не думаю, хотя дедушка Фрейд может нам пригодиться. Дело в том, что здесь есть еще одна сторона. Не могу сейчас назвать тот момент, когда это началось, но могу сказать, что во мне постоянно жило убеждение, что я не могу любить, вернее, не любить, а проявлять какую-то ласковость по отношению к мужчине. Когда я смотрела любовные сцены в кино, мне было стыдно за всех женщин сразу, я думала: ну как же можно так лезть к нему
   И вдруг в этот день у дома Пушкина все во мне перевернулось. Ты помнишь, когда мы подошли к дому, оказалось, что он на ремонте, и ты сказал, что мы хоть со двора посмотрим. Посреди двора стоял не очень достойный великого поэта памятник, вокруг него скамейки. Мы сели напротив памятника, спиной к дому и к улице. В этот день наконец-то появилось солнце, и я чувствовала себя хоть немножко освобожденной от холода. Мы сидели на лавке, ты что-то рассказывал мне, а во двор заходили люди, смотрели на нас, потом на Пушкина, и иногда с потрясенным видом обходили вокруг памятника. Но людей было не так много. Много было кошек. Они, видно, тоже обрадовались солнцу и постоянно выныривали из кустов. Причем кошки были совершенно разных цветов, походок, характеров. Некоторые из них выбирали место потеплее, и они так скромно лежали на лапах, а шерсть их на солнце блестела и казалась пушистой-пушистой. Мы наблюдали за каждой кошкой в отдельности и за всеми сразу, ты иногда говорил: «Смотри, рыженькая опять появилась», или: «Как он идет, как важничает!» И я вместе с этими кошками грелась и нежилась на солнце. Правда, тепло мне было еще оттого, что ты меня обнимал. Я никак не могу подойти к тому, что там произошло. Собственно, ничего особенного. Мы просто сидели и все время целовались. Я даже не помню, о чем мы говорили, я помню только, что мы, по-моему, целовались чаще, чем говорили. Но самое главное, что мне было не просто приятно, а приятно до растворения. Я чувствовала, что во мне вдруг появляется какая-то мягкость и нежность, которая еще не вышла совсем наружу, но уже вот-вот должна прорваться.
   Я прекрасно помню, как там, на Севере, в доме свиданий, мне очень хотелось тебя погладить, когда ты спал. Но руки мои не двигались, я боялась к тебе прикоснуться. А там, у Пушкина, мы сидели еще долго, и мне хотелось, чтобы мы никогда не уходили оттуда. Мы все-таки покинули это место, но уже совсем скоро оказались на такой же залитой солнцем скамеечке перед Адмиралтейским шпилем. Здесь была несколько другая обстановка: бабушки, детишки с игрушками, небольшие птички и голуби; людей они не боялись. А я не видела никого, я опять целовалась с тобой и не представляла, что это вдруг прекратится. В общем, как ни стыдно в этом признаться, во мне в этот день появилась чувственность. Постепенно я стала смотреть на мир другими глазами. До меня вдруг стали доходить твои слова, что любовь — самое лучшее, что есть на свете.
   А когда я приехала домой, вернее, только прилетела и вышла из самолета, я шла и смотрела на всех людей с одной мыслью — что я люблю тебя, а не их. Я стала жить этой любовью, вернее, вся моя жизнь подчинилась ей, и, может, это покажется смешным, но вместе с ней в моей жизни появился смысл. Конечно, я ощущала некую трагичность. Особенно хорошо помню один момент. Мы с Надей Скорик разговаривали у нее на кухне. Я стояла у раскрытого окна, была весна или начало лета, а у них прямо в окно врываются ветки тополя, и я через эти ветки смотрела вниз, на дорожку парка. Надя о чем-то рассказывала, а я перестала ее слушать, я думала о тебе, о том, что совершенно тебе не нужна, что ты живешь в другом мире, что ты даже не помнишь обо мне. Мне было безумно горько, я почувствовала приближение слез и, чтобы Надя вдрул-не увидела, низко нагнулась, как будто что-то рассматриваю. Но даже страдая, я была счастлива. Я спросила у нее:
   — Как ты думаешь, что бы было, если бы я полюбила человека, которому совершенно не нужна? А я бы любила его и любила.
   — А ты что, влюбилась? Ну наконец-то!
   — Да нет,— ответила я.— Просто интересно.
   — Ну я бы так не смогла. А вообще он бы сразу в тебя влюбился.
   Я не думала, что ты меня полюбишь, хотя, конечно, в глубине души всегда была надежда на что-то».

20

   Канистров явно не хотел уступать Вселенскому, поэтому долго, как он нам сказал, искал своеобразный поворот в своем докладе. За основу, как он заметил, был взят личностный подход, при этом он оговорился, что будет широко ссылаться на авторские работы самого Зарубы.
   — Французы говорят, что человек — это стиль,— начал Канистров.— Заруба тяготеет к безапелляционным утверждениям, а поэтому к эпитетам в превосходной степени. Он считает, что только таким, ленинским стилем можно избежать двусмысленностей. Ему осточертела любая спекулятивность. Надо создавать, Утверждает он, учения, подобные христианскому, или, во всяком случае, такие произведения, которые могут всколыхнуть массы. Здесь он в скобках называет «Манифест Коммунистической партии», «Государство и революция», «Майн кампф». В стиле он многое позаимствовал у Ницше, чье острое перо вонзилось в его сознание и чьи вероотступнические взгляды ему сразу приглянулись своей отчаянной безысходной смелостью и ненавистью к другим, отжившим свой век учениям.
   Да, Заруба так и писал: «Преважнейшим, архизначительным условием выживания человечества в современных условиях является любовь человеческая. Любовь — это бессмертие. Чтобы не убить себя, человек выдумывал бога, которого он любил больше всего на свете, и на этой любви держалась вся предшествующая история. Маколлизм ничего не выдумывает. Маколлизм берет на вооружение реальность, наполненную инстинктивной ненавистью ко всему живому.
   Маколлизм освобождает от прикосновений, оставляющих на теле человека отвратительнейшие следы побоев! Маколлизм учит любви, но любви не только страдательно-искупительной, но и безмерно радостной, радостной несмотря на изначальную кровь, когда жженый сахар или купленная в канцтоварах тушь соединяется с кровью человеческой и высшие начертания на всю жизнь остаются на человеческом теле.
   Маколлизм не может принять ни одно из вероучений, потому что они основывались на смерти. Наше сознание возражает, чтобы вносить в ранг искупителя фанатика, жаждущего спасения посредством восхождения в мир иной. Психология Евангелия и новейшие вероучения ориентированы на грехопадения, где через муки и только через муки приходит всепрощение и подобие радости человеческой. Маколлизм сразу дает радость тому, кто принимает учение во всей его целостности, то есть оптом, а не в розничной безыдейной разменности! Маколлизм есть новая приемлемая формула недостроенного социализма, из недр которого на предшествующих стадиях самым наглейшим образом вырвана архиважная часть учения — любовь!
   Не будем же остерегаться ложного стыда, настаивал Заруба, заглянем в самые тайные и интимные стороны этого чудодейственного и спасительного человеческого свойства. Откуда оно родом? Что даст ему новую, архиважную и не менее архипрекрасную перспективу самоактуализации? Где таятся те силы, которые дадут единственный шанс для обретения любви, а следовательно, и спасения человечества?
   Отвечу сразу: эти силы таятся в уголовном мире. А еще точнее — в женщине уголовного мира! Не надо пугаться столь смелых утверждений: новые мысли всегда шокировали обывательское сознание. Вспомните Коперника, Бруно, Циолковского и Сергея Лазо! С радостью они всегда были готовы отдать свою жизнь за торжество великих правд! Никто никогда не видел слез на их глазах. Они всегда пребывали в состоянии мажора, потому мы их и считаем родоначальниками истинного маколлизма.
   Но если они родоначальники, то истинной хранительницей новой энергии всегда была безызвестнейшая женщина, наделенная хрупким телосложением, нежнейшей белой кожей, ароматом воздушных волос, волнующей грудью и очарованием блестящих глаз. Прежде чем дать анализ женского начала любви, хотелось бы все же выразить одну преархиважную мысль о существе духовно освобожденного мира. С точки зрения юридических наук, уголовником считается тот, кто совершил уголовное преступление. Следовательно, уголовник — не только тот, кто сидит за решеткой или привлечен к тому или иному следственному делу, но и тот, кто совершил преступление, но не раскрыт, остался вне подозрений и прочее. Любой здравомыслящий человек — это настоящие уголовники знают — может сегодня подтвердить, что большинство наших граждан, в частности занимающие достаточно высокие руководящие посты, являются уголовниками. Пишущий эти строки не мыслит деловой встречи в правоохранительных органах без соответствующей взятки — одно из уголовных преступлений. А кому сегодня не известна преступная деятельность сотрудников Народного комиссариата внутренних дел, сажавших без разбору миллионы граждан и убивавших их разными способами отнятия жизни? А кому не известны сейчас злодеяния Министерства внутренних дел периода развитого застоя, когда почти каждый работник оказывался в положении по крайней мере соучастника преступления?! Может быть, нет уголовников среди партийных и советских работников? Нет, в этой среде трудно найти неуголовника. Может быть, нет уголовников среди литераторов, публицистов, журналистов, радиокомментаторов, конферансье, артистов, учителей, врачей, слесарей, зоотехников, биофизиков, водников и железнодорожников, атомщиков и бухгалтеров, завмагов и уборщиц, крановщиков и модельеров, профсоюзных деятелей и искусствоведов?
   Осужденные из этих категорий свидетельствуют, что их коллеги в своем большинстве были замешаны в бесчисленных мелких и крупных преступлениях. (Здесь у Зарубы следовали материалы опросов, интервью осужденных, давших показания о многочисленных преступлениях, не привлеченных к судебной ответственности.) Заруба утверждал: «Мы живем в преступном мире. Мы его создали. Мы его лелеем, и наше сознание не может свыкнуться с тем, что может быть иное, не преступное бытие».

   Если это так, то деление народа на уголовников и на неуголовников весьма условно. И вот тут-то маколлизм вскрывает высшую несправедливость: почему одни уголовники должны блаженствовать за колючкой, а другие мучиться в дурно устроенном преступном мире? Когда такой вопрос и в такой форме Заруба поставил перед общим собранием колонии, Багамюк сказал: «Несправедливо. Треба очередность установить. Как сказал Макаренко, нужна сменяемость, иначе будет загнивание».
   Вот вам образчик истинно пролетарского мышления, рассуждал Заруба, нам нужна именно справедливость, такая справедливость, которая поставит каждого гражданина в равные условия, а для этого надо, чтобы все дело революционных преобразований оказалось в руках рабочих и крестьян, в Советах крестьянских и рабочих депутатов, способных установить высшую правду, высшую любовь! Надо, чтобы все дело строительства новой жизни было поручено тем, кто в правде живет, а не во лжи. А в правде живет только тот, кто оказался за решеткой, ибо ему нечего скрывать, как нечего терять, кроме своей колючей проволоки, которую каждый на время готов отдать другому гражданину, занимающему теперь тот или иной уголовный пост. И тут Заруба, как стилист, воспользовался прямым обращением к народу. «Граждане свободные люди, люди, пока не привлеченные к судебной ответственности, литераторы и слесари, молотобойцы и публицисты, христиане и мусульмане, наркоманы и коммунисты, беспартийные и фарцовщики, старики и женщины, мужчины и подростки, красноармейцы и штукатуры, убийцы и товароведы, казнокрады и сантехники, скалолазы и подводники, конюхи и живодеры, сладкоежки и цветоводы, палачи и доярки, кооператоры и мусаватисты, стоматологи и поэты, сифилитики и жестянщики, взяткодаватели и летчики, карманные воры и электронщики, шахтостроители и пожарники, забастовщики и надзиратели, шпагоглотатели и избиратели, к вам обращаюсь, друзья мои, братья и сестры, попробуем отныне жить по справедливости! Обтянемся же добровольно колючей проволокой, совершив над собой справедливый суд по совести, поменяемся местами с теми, кто уже побывал за колючкой и немало лет вносил свою лепту в производство высшей любви, которая должна быть между людьми и классами. Заметьте, дорогие соотечественники и те, кто проживает за нашими рубежами, что предшествующая философия на все лады воспевала классовую ненависть, наше же новое учение подняло на щит КЛАССОВУЮ ЛЮБОВЬ! Так полюбим же мы действенно наших братьев и сестер, бодрствующих в режимах разного типа, освободим их, чтобы самим занять их места!»
   Здесь мы должны сразу оговориться, что пребывание в зонах
   Развития — так мы именуем колонии — разрешается только для лиц, имеющих советское гражданство, и лишь в исключительных случаях при соответствующих ходатайствах в эти Зоны будут допущены бывшие диссиденты, а также лица, занимающие в других странах, прежде всего социалистических, крупные государственные посты. При этом следует учесть, что обе категории зарубежных зонистов (так будут называться бывшие осужденные) должны внести значительную сумму за свое содержание в Зонах Развития, а также весь свой заработок отстегивать (здесь Заруба слово «отстегивать» зачеркнул и вместо него написал сверху «отчислять») в фонд развития маколлизма.
   Напомним еще раз, что Заруба после столкновения с философами основательно врубился (это его термин) в отечественную и европейскую философию, чем значительно обогатил маколлизм. Нет, Заруба не считал себя последователем Соловьева или Бердяева, Фрейда или Фромма, но их учения сумел преломить в букете, как говорят заключенные, то есть во всей кодле, разом взятой, но и тут Заруба проявил некоторую аккуратность, не буром пер, то есть не горлом брал, не нахрапом, а, так сказать, долгое время пребывал на фонаре, то есть ждал, когда, кого и с кем можно соединить, и, когда увидел, что Фромма можно кинуть в камеру вместе с Соловьевым, тут же сделал соответствующие прививки своему возлюбленному маколлизму, затем он забросил коня (тайно проник в чужую камеру через окно) в учения таких мыслителей, как Камю, Хайдеггер, и понял, что не зря пробил кабур (сделал тайный ход) в труды чужеземцев, где нахватался столь бесценных для маколлизма достоинств, что радости хватило на долгие месяцы, а ощущение было такое, будто, как говорят воры в законе, взял лопатник из скулы с росписью (украл бумажник из внутреннего кармана, подрезав подкладку пиджака).
   Заруба убедился после прочтения зарубежных философов в том, что весь уголовный мир повязан между собой, иначе откуда тому же Камю знать все тонкости действия какого-нибудь бомбилы или бобра, способных когда нужно просчитать бишкауты ближнему или всадить полный заряд маслин в арабовскую бестолковку. Надо сказать, что Заруба самым тщательным образом проанализировал языковые богатства блатного жаргона, но употреблял словечки предельно осторожно и непременно поясняя в скобках, что значит тот или иной термин. Такая словарная работа нужна была Зарубе для конкретной работы с зеками, которым предельно ясным становился язык Камю или Фромма, если их языковые перлы сливались воедино с жаргоном осужденных. Скажем, когда Заруба пояснял, что великий русский философ — Бердяев или Соловьев — повлиял на Фромма — это было непонятно, а вот когда эта же мысль переводилась на язык Багамюка, то ясность была стопроцентная, и уже эта мысль выражалась таким образом: «Когда Фромм дал прикол в наколку и стал давить косяка в некипиш Соловьева, вышла Большая Икона и никто не бортанулся», Багамюк и его братия увидели вдруг в философах своих людей, а когда Заруба заговорил о барухах, чувихах, биксах, то уважение к бате значительно подскочило. После этого Заруба мог говорить о маколлизме часами (его никто не слушал), но сердца осужденных бились как одно целое.
   — Любовь,— вещал великий воспитатель,— это солидарность с другими людьми. Мужчина через женщину познает Вселенную. Акт любви — центр маколлизма, в этом акте присутствуют мистические переживания, а следовательно, и мистические единения. В акте любви я един с Космосом и тем не менее остаюсь самим собой. Именно поэтому мы, пока хватит сил, будем добиваться объединения мужских и женских Зон Развития, еженедельных семейных и дружеских контактов различных полов.
   В зарубовской рукописи целая глава была посвящена женщинам-уголовницам. Более самоотверженных и чистых людей Заруба не встречал в этой жизни. Каждая из них готова была себя убить, лишь бы не изменить возлюбленным. При этом следовало обращение к лицам мужского пола, еще пребывающим на воле: «Если вы встретите женщину, у которой под левой грудью будет татуировка из четырех букв — БДТТ, знайте, что эти буквы вовсе не означают Большой драматический товстоноговский театр, а означают крайне интимное признание, которое (мы же взрослые!) звучит так: «Буду давать только тебе»; так вот, если вы повстречаете такую женщину и она, паче чаяния, понравится вам, уйдите прочь, не превращайте ее в бесовку, женщину безнравственного поведения, сделайте так, чтобы она по-прежнему беззаветно любила своего возлюбленного по великим формулам: «Я — это ты» и «Я и ты — это маколлизм». Чтобы сориентировать вас в мире любви и творчества, а любовь всегда есть творчество, как грабеж, воровство или мокрое дело, необходимо знать каждому аббревиатуры женских татуировок, в которых благородство содержания соединилось с творческим лаконизмом, сквозь которые выступает зерно великой маколлистской целостности:
            ЯБЛОКО — я буду любить одного, как обещала,
            СТОН — сердцу ты один нужен,
            ПИПЛ — первая и последняя любовь,
            ЛОТОС — люблю одного тебя очень сильно,
            КЛЕН — клянусь любить его навек,
            НИНС — никогда изменить не смогу,
            ГОТТ — готова отдаться только тебе,
            ТИН — ты или никто,
            ЯЛТА — я люблю тебя, ангел,
            ВЕРМУТ — вернись, если разлука мучает уж тебя,
            МАГНИТ — милый, а глаза неустанно ищут тебя,
            ВИНО — вернись и навсегда останься.
   Конечно же, рассуждал Заруба, семья не без урода. И среди женщин есть немало таких оторв, с которыми придется много работать. Что можно сказать о хорошо воспитанной девочке, которая на животике своем сделала татуировку «ГУСИ» — «где увижу, сразу изнасилую» или «ЛИМОН» — «любить и мучиться одной надоело»? Но такие наколки, отмечал Заруба, встречаются редко, и эти женщины не пользуются популярностью у мужчин. Не пользуются также уважением и те женщины, которые настроены агрессивно по отношению даже к врагам. Почему? Да потому... И тут Заруба подходил к главному своему открытию. Женщина гениальна в любви, а мужчина лишь талантлив, женщина всецело отдается любви, а мужчина частично, ибо он постоянно в тисках своих уголовных дел. Женщина любит всем сердцем, а мужчина лишь частью души. А когда любишь всем сердцем, разум напрочь отключается, потому и любовь женская всегда тяготеет к вседозволенности, к тому, чтобы перешагнуть пределы нормы общепринятых правил. Таким образом, женщина всегда на грани преступления. Таковыми были мадам Бовари, Анна Каренина, Джульетта, Наташа Ростова, Аксинья, Маргарита. Кстати, очень немногим приходило в голову обвинить этих женщин в оргийности, в сексуальном маньячестве, в склонности переступить закон. А они, эти прекрасные юные и взрослые дамы, могут сто очков вперед дать очень многим женщинам, которых общество навсегда зачислило в разряд отбросов. Новый мир, построенный на маколлистских началах, создаст гениальную поэму, посвященную женщине из преступного мира, женщине, которая придет к власти и спасет человечество! В этом был твердо убежден преобразователь колонии 6515 дробь семнадцать.

21

   Попробуй разберись в людских побуждениях, когда каждый, с кем сталкиваешься, не ведает, что творит. Попробуй узнай тайные ходы замыслов того, кто рядом с тобой, кто будто и служит тебе, а все равно плетет свою бесконечную паутину, в которую ты можешь в любую минуту угодить, да и не только ты, но и тот, кто ее создает. Попробуй проникнуть в не ведомые никому замыслы мрачной Души, которая корчится в муках оттого, что не знает, что ей нужно. Никулин, пожалуй, не относился к тем, кто не знал, что ему нужно. Я долго думал над тем, почему с такой легкостью и с такой решительностью он вдруг переиначился, даже перестал ссылаться на классовые партийные и идеологические доводы. Он шел в русле со временем. Он хотел быть мудрым и глубоким. Он быстро приспособился к вибрациям моей души, угадывал те ритмы, к которым я стремился вместе с Никольским и Лапшиным.
   — Ничего в этой жизни не исчезает бесследно,— вдруг сказал мне Никулин, когда мы остались вдвоем в лаборатории.— Я вот все не могу забыть своего деда. Что же, душа его совсем исчезла? В это я никогда не поверю.
   — А как же марксизм? — спросил я. Но он оставил мой вопрос без ответа. Продолжал:
   — Я читал русских философов. Думаю, что и воскрешение человеческих душ не только возможно, но и необходимо.
   — Что это ты потянулся к идеализму?
   — Многое мы упустили! Дров наломали. Но я не об этом хотел с тобой поговорить.
   — О чем же?
   — Дело в том, что в колонии ко мне обратился один человек с просьбой помочь ему. Он говорил мне, что хорошо знает тебя и что мог быть полезным в намеченной экспериментальной работе, если, конечно, его утвердят в должности заведующего библиотекой. Я не стал тебе сразу передавать его просьбу, полагая, что тебе она неприятна. Но и не передать эту просьбу я не могу, поскольку этот человек намерен тебе написать, а может быть, уже и направил тебе письмо. Он мне сказал, что располагает интересующими тебя данными о твоей собственной жизни.
   — Кто же этот человек? — спросил я.
   — Чаинов,— ответил Никулин.— Я так понял, что он как-то был причастен к твоему аресту.
   — Не как-то, а просто организовал арест. Ты его раньше знал?
   — Откуда?.. — ответил Никулин и отвел глаза в сторону.— Я зря тебе рассказал об этом?
   — Нет, почему же. А за что он попал в колонию, не знаешь?
   — Хищение в особо крупных размерах, использование служебного положения в личных целях, шантаж и вымогательство.
   — Неплохой букетик. Значит, должность библиотекаря ему уже купили, теперь надо ее утвердить. Что же, он сам не мог решить этого вопроса?
   — Его не принял коллектив.
   — А что бы ты сделал на моем месте? Помог бы ему?
   Никулин пристально посмотрел на меня. С его лица исчезла мягкая сердечность, глаза глядели жестко, и лицо было холодным, непроницаемым.
   — Нет. Не помог. А ты непременно поможешь.
   — Почему ты так решил?
   — Потому что такова логика твоей души. Ты будешь мучиться, если не поможешь. А это тебе ни к чему.
   — Пожалуй, ты прав. Я должен ему помочь. Но как?
   — Он тебе письмишко передал, но я его не захватил с собой.
   Мне показалось несколько странным все это: и рассказ Никулина, и его явная заинтересованность в судьбе Чаинова, и то, что он письмо забыл дома. Не странным было только одно — жесткость его зрачков: человек с такими зрачками знает, что ему нужно.
   На следующий день Никулин принес мне письмо. Оно было распечатанным, но он сказал:
   — Письма я не читал, хотя Чаинов сказал мне, что и я могу познакомиться с содержанием послания.
   Я углубился в чтение письма, не понимая того, что происходит в этом мире: реальность или мистификация.
   «Мы строим одно общее дело,— писал Чаинов,— времена меняются, меняются люди, но вечным останется то общее дело, которому мы служим. Это строительство новой жизни, которому мы посвятили себя. Да, мы с Вами, хотите вы этого или нет, роем один туннель, только с разных сторон. Теперь вопрос стоит так: выйдем ли мы друг другу навстречу или разминемся. Если разминемся, то погибнем, не достигнув общей цели, потому что выйти к свету у каждого из нас не хватит ни сил, ни времени. Я рад, что встретил именно Вас на своем жизненном пути. Поймите меня правильно, тогда, в тех исторических обстоятельствах, было правильным Вас изолировать, и я, честно признаюсь, сделал все необходимое, чтобы Вы попали именно в эту колонию 6515 дробь семнадцать. Это наш общий памятник новому строю и новому человеку. И, как видите, не ошибся. За три года упорного труда, и практического, и теоретического, Вы заложили психологические основы нового воспитания, чем основательно помогли нашему первопроходцу — новатору Павлу Антоновичу Зарубе, которого мы «пасем» едва ли не со школьного возраста.
   А чтобы у Вас была полная ясность о происходящих событиях, то сообщаю Вам, уважаемый товарищ Степнов, что у меня, как и у моих коллег по оружию, были опасения и раньше, а потому мы на крайний случай готовили варианты для временных отступлений. Да, могу признаться Вам как на духу, колония 6515 дробь семнадцать — это наш остров Святой Елены, это наш плацдарм, откуда мы поведем решительные бои с вероотступниками и двурушниками. За нами Россия, а это не какая-нибудь несчастная обесчещенная обиженница Европа, а настоящий хозяин тайги и жизни вообще. Поэтому, закладывая основы этой колонии еще в 1937 году, нами для этой цели был привлечен, как известно вам, бывший меньшевик Макаренко. Мы понимали всю ответственность замысла и сейчас намерены пойти в решительное наступление, используя для этого все резервы и все арьергарды нашего поступательного движения.
Итак, дорогой товарищ Степнов, в том, что я оказался в этом воспитательном учреждении, нет никакой случайности. Меня готовили к этой роли с юношеских лет, вот почему мне понадобилось надежное прикрытие в виде тех страшных преступлений, благодаря которым я приговорен к десяти годам строгого режима. Вам это покажется странным. Вы, наверное, считаете, что я пользовался теми благами, которые «экспроприировал» у наших врагов. А дело складывалось именно так: хищения как такового не было, я просто изымал баснословные суммы у отдельных лиц, занимающихся якобы политической деятельностью. Не думайте, что Самиздат существовал сам по себе. Нет, дорогой, Самиздат — это прочно организованные связи с Западом, с различными разведками, это мощная материальная база — копировальные механизмы, люди, крупные капиталовложения и прибыли. Несколько дел (шантаж, вымогательство и грабежи) я умышленно провел сам, чтобы не было у меня отступлений. Таким образом, теперешнее пребывание в колонии, может быть, последнее и основное задание в этой скоротечной жизни. О том, что Вам надлежит дальше делать, чтобы шире двинуть фронт наших работ, расскажет небезызвестный Вам подполковник Карнаухов, с которым Вы имели честь встречаться в свое время. Кроме того, при желании Вы и в своей среде найдете нужное лицо, через которое мы сможем беспрепятственно сноситься, обсуждать различные варианты действий, намечать планы в совместной небезуспешной борьбе. С коммунистическим приветом.
Смерть врагам революции! Ваш Чаинов».
   — Сумасшедший,— сказал я.— Возьми, прочти письмо.— Я протянул Никулину чаиновский манускрипт, будучи на сто процентов уверенным, что он знает письмо едва ли не наизусть, больше того, снял копию с этого документа, и не одну: надо же ему и Карнаухову отдать экземпляр и тому же Колтуновскому подкинуть для размышлений, а впрочем, как сказать, может быть, Колту-новский и вне игры. Вот как все в этой жизни оборачивается: думал заарканить Никулина, а сам поймался в его сети, и ничего не сделаешь, и Лапшину не скажешь, а уж Никольскому тем более: вот он и вставил в мое нутро рогатину, а теперь медленно будет этой рогатиной пошевеливать в моих бишкаутах, изнутри будет меня расщеплять. Вот тебе и дружественный Никулин, этакое рыхлое добродушие: «А как же!» Выходит, и с Чаяновым он не первый год знаком; небось еще тогда вдвоем решали, как меня упрятать в эту самую дробь семнадцать.
   — Любопытненько,— мягко сказал Никулин, а, однако, зрачки не убавили остроты, напротив, в желтых кружочках еще подбавилось игл.— Ничего не скажешь...
   — А что это за лицо, на которое он намекает? — спросил я в лоб.— Уж не ты ли это?
   — Может быть, Лапшин или Никольский? — улыбнулся Никулин.— Любопытненько.
   — Что ты зарядил свое «Любопытненько» да «Любопытненько». Такие повторы никчемных слов нужны человеку для обдумывания своих ходов, для выигрыша времени! Твоя-то роль какая?! Я тебя, гада, насквозь вижу. Я это так не оставлю. Я вас одной веревкой свяжу! Я завтра же соберу лабораторию...
   — А при чем здесь я? Ну собирай кого хочешь. Твои дела, твои заботы. Только я тебе не советовал бы рушить то, что так хорошо началось.
В это время в комнату вошел Лапшин. Он, конечно же, обратил внимание на то, что мы мгновенно, как он вошел, прикусили языки. Он вопросительно посмотрел на меня, а я отвел глаза в сторону, дав понять, что не хочу ни о чем говорить — мало ли что у меня,— и повышенно грубоватым голосом спросил:
   — Ну что там у тебя? Готов план?
   — Нет. Не готов, надо еще помозговать. И он, должно быть, отправился работать, слегка обидевшись на меня.
   — Послушай, ну а этого Карнаухова ты знаешь? — спросил я Никулина, когда мы остались одни.
   — Если это брат философа Карнаухова, то знаю, я у них однажды даже дома бывал. Карнаухов-философ был оппонентом у моего аспиранта.
   — Так, может быть, ты и сходишь к нему. Скажешь, что вот получили письмо от Чаинова, а не знаем, как быть... Ну, в общем, ты лучше меня сообразишь, как сказать.
   — Это мне не трудно сделать,— ответил уже спокойно Никулин.
Через два дня он мне сказал:
   — Ну что ж, я был у Карнаухова. Вопрос сложный. Их, кстати, интересует до чрезвычайности наше исследование. Карнаухов целый час мне говорил о том, что органы социальной защиты после тридцать седьмого года напрочь утратили свои лучшие традиции: перестали заниматься воспитательной практикой, и пора бы реализовать макаренковский замысел создания конгломерата колонии с единым управлением и едиными воспитательными задачами...
   — Это-то ладно, это потом. Что он тебе сказал относительно дальнейших действий, относительно Чаинова что сказал?..
   — Относительно Чаинова он не стал говорить, все уходил от этого вопроса, а что касается методологе-политической стороны исследования, то он рекомендовал бы нам в самое ближайшее время связаться с генералом Микадзе. Микадзе — крупный сталинист, друг Вячеслава Михайловича...
   — Надоева?
   — Какой там Надоева! Молотова! — проговорил Никулин с нажимом, точно оскорбившись.— Так вот, Карнаухов при мне связался с генералом. Микадзе ждет нас.

22

   Никулин меня предупредил, прежде чем мы вошли к генералу:
   — Микадзе сейчас в небольшой опале, но это естественно, поскольку его мысли прямо противоположны существующей конъюнктуре.
   — Генерал тоже считает, что сегодняшние демократические умонастроения — дело временное?
   — Он как раз и считает, что сегодня история опрокинута навзничь и очень скоро обратится в фарс.
Генерал принял нас в генеральском мундире. Орденов, правда, не было, но было много планок. Он предложил нам чаю, однако тут же сказал, что чай будем пить в другом месте.
   — В баньке,— сказал он.— Это теперь единственная моя отрада.
Все это было сказано с едва заметным акцентом. В бане он произнес обстоятельную речь. Подчеркнул, что Сталин — это не только Ленин сегодня, но и знамя всего прогрессивного человечества в борьбе миров'. Он сказал, что сейчас, как и прежде, противостоят две силы: коммунизм и сионизм. Я перебил генерала:
   — А как же с империализмом быть?
   — Империализм и есть сионизм. Деньги где? В банках. А банки у кого? У них. В Лос-Анджелесе я видел огромное сердце из гранита — это было сердце Банкира. У них есть свои символы. Зло, отразив добро, пребудет в этом мире беспредельно. Так говорил еще Руставели, который никогда не был евреем...
   С разрешения генерала Микадзе автор публикует некоторые его материалы, касающиеся политики и смерти Сталина, а также приносит глубочайшие извинения в том, что дал его рассказ с некоторыми сокращениями (прим, автора).
   — А может, был? — спросил я.— Если покопаться? Недавно я узнал, что у Богдана Хмельницкого нашли... Говорят, в Грузии ему памятник поставили сионисты, а потом ночью кто-то украл памятник, и теперь на этом месте стоит монархист Ираклий Второй.
   — Что ж, ничего нет удивительного. Народ докапывается до своих духовных корней. Сейчас не ядерное противостояние решает судьбу народов, а духовное. Это Сталин хорошо понимал, когда ликвидировал все трещины, возникающие в идеологической борьбе.
   — Он эти трещины своевременно набивал живыми и неживыми людьми,— подсказал я.— А потом заливал купоросом и только после этого цементировал, чтобы учение основоположников сохранить в полной чистоте.
   — Об этой чистоте я и хотел рассказать.— Генерал, завернутый в простыню, напоминал привидение. Он ласково пояснил: — Сталин еще в юношеские годы почувствовал свое великое предназначение. Как известно, такие предчувствия характерны для большинства великих людей. Сталин — высокая поэтическая душа. Если бы он не стал политиком, он бы наверняка стал писателем или поэтом мирового масштаба. В пятнадцать лет он стал писать стихи. Я знаю, вы интересуетесь предсказаниями. Так вот, Сталин еще в 1885 году напечатал несколько стихотворений в газете «Иверия», которую редактировал Илья Чавчавадзе. В этих стихах он предсказал свою судьбу:

                                                                                      И знай, кто пал, как прах на землю,
                                                                                      Кто был когда-то угнетен,
                                                                                      Тот станет выше гор великих,
                                                                                      Надеждой яркой окрылен.

   Его произведения были включены в «Родной язык», составленный великим грузинским педагогом Гогебашвили.
   Сейчас много говорят о вреде вождизма. Троцкисты подымали вопрос о вождизме Сталина еще на Четырнадцатом съезде. И Сталин по этому вопросу дал исчерпывающее объяснение. Он сказал, что революционному движению всегда нужны будут вожди, способные выразить волю народа. Он, как пишет Анри Барбюс, был самым скромным человеком на этой земле. Он сумел отделиться от великого имени «Сталин». Известен разговор его с сыном Василием, который «свободно» стал пользоваться именем отца, направо и налево ставил факсимильную печать «Сталин». Отец сказал сыну: «Сталин — это не ты, Сталин — это не я, Сталин — это символическое знамя и вера народа. Примером в труде, борьбе и поведении должны служить ты и я. Поэтому прекрати бравировать именем Сталина».
   Он и ложной скромности не выносил, потому и отступился от другого своего сына, Якова. Тот за ложной скромностью прятал наглость и двурушничество. Слыхали, как о нем пишет теперь бывший тайный советник вождя: «С Аллилуевой шашни за спиной отца вел, лез к Надежде Сергеевне». Сталин заботился о своей репутации. Вождь — это сила и авторитет. Отняли веру — сделали народ слабым. Создали в душах вакуум. Чем его заполнить? Естественно, сексом, наркотиками, разбоем. Кому это выгодно? Врагам.

   Распознать сегодняшних врагов невозможно, не зная истории. Откуда взялся Троцкий? До революции он жил в Америке. Там сотрудничал с Бухариным. Затем по заданию сионистов внедрился в русскую революцию. Применив принцип адаптации, Троцкий (Бронштейн) вошел в партию Ленина и втащил в политическое бюро Апфельбаума (Зиновьева) и Розенфельда (Каменева) и получил большинство — из пяти три человека — и только чудом, благодаря Сталину, не захватил власть в партии. И сейчас этот метод внедрения и адаптации широко применяется сионистами. И у нас надежда только одна — это наследники Сталина. Они наша надежда.
   Генерал встал и продекламировал:

                                                                                Наследники Сталина живы,
                                                                                Наследники Сталина есть.
                                                                                Их много. И все они правы,
                                                                                Его продолжая дела.
                                                                                Неправда была, но и правда
                                                                                У Сталина тоже была.
                                                                                От правды нам некуда деться,
                                                                                Ее не зарыть и не сжечь.
                                                                                Он мир завещал нам в наследство.
                                                                                Он мир завещал нам беречь.

   — Браво! Браво! — воскликнул Никулин, наливая генералу вина. — Выпьем за генерала! Выпьем за Сталина!
   Я тоже чокнулся. Мне было грустно. Я сказал, что не буду пить за Сталина. Моих собанников это нисколько не смутило.
   — Рано или поздно все придут к сталинизму, — сказал серьезно Микадзе и отхлебнул несколько глотков вина. — Группа Зарубы — это первая ласточка...
   — Серьезная, — вставил я.
   — Что серьезная? Ласточка? Вы иронист. Крепко вас переориентировали. Из пострадавших? — спросил он, обращаясь ко мне.
   Я молчал. Ответил за меня Никулин:
   — У него всех родственников в тридцать седьмом шпокнули.
   — Откуда тебе это известно? — удивился я. — Я не афишировал свое прошлое.
   — В этом мире все известно,— отвечал Никулин. В его голосе появилась уверенность. Он ощущал себя рядом с генералом прямо-таки хозяином.
   — Тогда все понятно,— отвечал генерал.— Так знайте же, не Сталин убил ваших близких, а сионисты.
   — Конкретно?
   — Троцкий убил. Он организовал на нашей территории лагеря смерти, и туда бросали лучших людей, и прежде всего коммунистов. Вы знаете, кому принадлежит идея создания империи зла, этой лагерной индустрии? Не знаете? А я вам скажу! Евреи изобрели ГУЛАГ. И сионист Солженицын. Настоящая его фамилия Солженицер, он сын крупного землевладельца, его отец, чтобы получить доступ к русским землям, принял православие. Выкрест. Как и отец Троцкого. А Солженицер написал «ГУЛАГ» (скачать "Архипелаг ГУЛАГ"), чтобы спутать карты, чтобы обвинить Сталина в преступлениях, которые он не совершал.
   — Значит, он нарочито пробрался в лагерь, чтобы изнутри дать материал? — съязвил я. Иронии моей никто не понял, и я добавил: — Значит, он, рискуя жизнью, по доброй воле стал заключенным и оттуда повел свой убийственный репортаж.
   — Конечно,— ответил генерал.— Ничего не могу сказать. Это бесстрашный и предприимчивый народец. Да и ничем не рисковал этот мерзавец. Он же не был в настоящих лагерях. Он был, если хотите, даже не в заключении, а в спецлагере, как Туполев, Королев и многие другие известные конструкторы! И Сталин знал об этих лагерях, он их специально ввел, чтобы спасти нашу техническую интеллигенцию.
   — У вас есть доказательства? — спросил я.
   — Есть у него все,— кивнул своей челюстью Никулин.
   — Тут доказательства налицо,— ответил генерал.— Солженицын нигде не раскрывает карт, не говорит о главном. А главное — вот оно. Создателями лагерей были два человека. Один — основной кадр — Френкель, начальник всего ГУЛага. Другой — Ягода, матерый сионист, начальник ОГПУ, который убил Менжинского, Куйбышева, Кирова. Третьей фигурой был Берман — начальник строительства Беломорканала, описанного, в частности, сионистами как место зловещего истребления героев. И, наконец, четвертая фигура — это Каган, начальник строительства железной дороги Котлас-Воркута (И тут генерал неправ. Эти факты в «Архипелаге ГУЛАГ» имеются (прим, автора).). Все эти люди были завязаны Троцким в один узел, и у них была цель — уничтожить коммунистов изнутри.
   — Тогда зачем же они стали истреблять евреев: Каменева, Зиновьева, Сокольникова, Дробниса, Лившица, Богуславского, Радека и сотни других?
   — А вот тут как раз и состоит диалектика. Названные вами персонажи,— отвечал генерал,— действительно сионисты-провокаторы, и их разоблачил Сталин. В этом и состоит его гениальность. Он имел особое чутье на врага. Один раз глянет на физиономию и сразу скажет, враг или не враг. Известные процессы тридцатых годов — это ответ красного террора на сионистский заговор. Это была смертельная схватка умов. С одной стороны, Сталин, а с другой — все сионисты во главе с Троцким. Сионисты использовали ситуацию на местах и через своих людей устраивали массовые репрессии, чтобы обескровить социализм. У них был сговор с Гитлером. Отсюда и одинаковые способы расправы с коммунистами: гетто, концлагеря, пытки. А Сталин делал прямо противоположное тому, чем занимались фашисты и сионисты. Он спасал людей. Выгораживал невинно пострадавших. Устраивал жизнь детей репрессированных. Пример тому — Зоя Космодемьянская. Ее родители пострадали, а она — героиня. И так везде.
   — Очевидно, он не успел всех спасти,— сказал я.
   — Вот именно,— ткнул в мою сторону вилкой генерал.— Я приведу еще доказательства великой гуманности Сталина. Я захватил с собой некоторые документы, которые сейчас под грифом большой секретности прячут от народа. Признаюсь, эти документы выкрали близкие мне люди. Вопрос «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков» специально разбирался 11, 14, 18, 20 января 1938 года на Пленуме ЦК ВКП (б). Говорилось: ЦК КП(б) Азербайджана на одном заседании 5 ноября 1937 года механически подтвердил исключение 69 человек; Новосибирский обком 28 ноября механически подтвердил решения райкомов ВКП (б) об исключении из партии 72 человек; в Орджоникидзевской краевой партийной организации партколлегия КПК при ЦК ВКП (б) отметила, как неправильные и совершенно необоснованные, решения об исключении из партии 101 коммуниста из 160 человек, подавших апелляции; по Новосибирской партийной организации таким же образом пришлось отменить 51 решение из 80; по Ростовской парторганизации отменены 43 решения из 66; по Сталинградской парторганизации — 58 из 103; по Саратовской — 80 из 134; по Курской парторганизации — 56 из 92; по Винницкой — 164 из 337 и так далее.
   Во многих районах Харьковской области под видом «бдительности» имеют место многочисленные акты незаконного увольнения с работы и отказа в предоставлении работы исключенным из партии и беспартийным работникам. В Змиевском районе в октябре и ноябре 1937 года беспричинно сняты с работы 36 учителей и намечено к увольнению еще 42.
   Во многих районах Куйбышевской области исключено из партии большое количество коммунистов с мотивировкой, что они являются врагами народа. Между тем органы НКВД не находят никаких оснований для ареста этих исключенных из партии. Например, Больше-Черниговский райком ВКП (б) исключил из партии и объявил врагами народа 50 человек из общего количества 210 коммунистов, состоящих в районной парторганизации, в то время как в отношении 43 из этих исключенных органы НКВД не нашли никаких оснований для ареста.
   Пленум ЦК ВКП (б) подчеркивал, что все эти и подобные факты имеют распространение в парторганизациях прежде всего потому, что среди коммунистов существуют, еще не вскрыты и не разоблачены отдельные коммунисты-карьеристы.
   Известно даже немало фактов, когда замаскированные враги народа, вредители-двурушники в провокационных целях организуют подачу клеветнических заявлений на членов партии и под видом «развертывания бдительности» добиваются исключения из рядов ВКП (б) честных и преданных коммунистов, отводя тем самым от себя удар и сохраняя себя в рядах партии.
Разоблаченный враг народа, бывший заведующий ОРПО Ростовского обкома ВКП (б) Шацкий и его сообщники, пользуясь политической близорукостью руководителей Ростовского обкома ВКП (б), исключали из партии честных коммунистов, выносили заведомо неправильные взыскания работникам, всячески озлобляли коммунистов, делая в то же время все возможное, чтобы сохранить в партии свои контрреволюционные кадры».
   — Вот, а ты говоришь,— обратился ко мне Никулин.— Твой Никольский уж точно оттуда подослан. И Лапшин с ним заодно. Я видел у него валютные рубли. Откуда у него валюта?
   — Это один доллар у него, ему подарил американский ученый.
   — Знаем мы эти подарки. Мне и тебе никто ничего подобного не подарит.
   — Я вам приведу и еще некоторые доказательства,— между тем говорил генерал, вытаскивая из сумки две книжечки.— Это стенографические отчеты о судебных процессах над троцкистами. Если суммировать, то суть троцкизма состоит в следующем: в области внешней политики — союз с фашистами Германии и Японии для приближения войны с Советским Союзом, территориальное расчленение Советского Союза с отдачей Украины немцам, а Приморья — японцам, подготовка военного поражения Советского Союза в случае нападения на него враждебных государств и, как средство достижения этих задач,— вредительство, диверсия, индивидуальный террор против руководителей советской власти, шпионаж в пользу японо-немецких военных сил — такова развернутая Пятаковым, Радеком и Сокольниковым политическая платформа троцкизма.
   В области внутренней политики: свертывание коллективизации, то есть развитие колхозов и совхозов только там, где есть достаточная материальная база и есть согласие крестьян объединиться. Вместо коллективизации Троцкий еще в двадцать пятом году выдвинул идею развития фермерских хозяйств, то есть фактически укрепление кулачества как класса. Заметьте, не полную ликвидацию, а поощрение капиталистических элементов в селе. Далее. Широкое развитие кооперации, узкий хозяйственный расчет на промьшшенньгх предприятиях, говоря сегодняшним языком, арендные подряды, договорные формы взаимодействия, частное предпринимательство, создание кооперативных предприятий, концессии и широкие связи с зарубежным капиталом...
   — Простите,— перебил я генерала,— что касается внешней политики, то это полный бред, и это уже доказано историей, а вот внутренняя политика, предлагаемая троцкистами, совпадает полностью с тем направлением, которое разрабатывает наше общество сегодня,— и кооперацию, и фермерские хозяйства, и концессии, и арендные формы труда...
   — Что и требовалось доказать! — захлопал в ладоши генерал.
   — Наконец-то дошло,— захохотал Никулин.
   — Что дошло? — удивился я.
   — А то, что сегодня настоящий троцкизм внедряется повсюду,— шепотом сказал Никулин.
   — Что же делать? — спросил я наивно.
   — Бороться надо. Бороться и еще раз бороться,— сказал твердо Никулин.— Россия велика. Ой-ой, как велика. А ее умом-то не понять и аршином не измерить...
   — У нас есть силы, чтобы спасти отечество,— сказал твердо генерал.— Конечно же, мы многое упустили, но шансы еще есть...
   — Но вы же грузин,— почему-то выпалил я. Но Микадзе понял.
   — Таковым себя не чувствую. Сумел, как и Сталин, преодолеть национальную ограниченность. Мы создали новый тип советского человека. И здесь я полностью согласен с Барбюсом: Сталин и есть первооснова этого нового человека, образец, как хотите это называйте. Но он не сбрасывал со счетов и национальный момент. Он и здесь вычленил главное звено — русское начало.
   Помните: «Я подымаю первый тост за великий русский народ»? Это гениальный ход, гениальное вычленение главного звена. Именно поэтому сегодняшние россияне приняли Сталина как своего. Он для них не был грузином. Он был зодчим. Гением.
   — А вы заметили, что сейчас даже водители «МАЗов» и чистильщики обуви убрали портреты вождя всех народов...— снова, должно быть, невпопад сказал я.
   — Что ж, длительная пропаганда подействовала,— сказал с горечью генерал.— Народ не знает всей правды. Народу подсунули ложь, и он изменил свое мнение о вожде, которого убили как раз в годы уже намеченных грандиозных преобразований в стране...
   — Что вы имеете в виду?
   — А то, что вы сейчас бьетесь с одной паршивенькой колонийкой, а у Сталина был уже готовый план всю страну превратить в образцовую колонию, восемьдесят заводов уже были переведены на изготовление колючей проволоки, впервые в мире намечено было создать миллион двести подземных колоний — о, это необыкновенный замысел! О нем надо либо подробно, либо вообще не говорить...
   — А что, Сталина действительно убили? — это Никулин спросил.— Расскажите хотя бы вкратце.
   — Тут тоже кратко нельзя. Я располагаю серьезными документами о смерти Сталина, которые мне передал его сын Василий.
   — Расскажите,— взмолился Никулин, и я поддержал его просьбу.
   — Хорошо,— ответил генерал.— Только давайте сначала попаримся...
   Я точно помню: когда мы вошли в парилку, погас свет. И в это время ко мне прикоснулось что-то огромное и волосатое. Я еще подумал: «Не должно быть здесь зверей, температура как-никак под сто двадцать градусов, ни один волк или медведь не вынесет такой жары». А животное — это уж точно было животное — Дохнуло в мою сторону таким густым и горячим перегаром, что я едва не потерял сознание. Снова могу свидетельствовать на любом суде, что это был именно перегретый перегар, так как я тогда подумал, что только перегретый перегар может отдавать таким зловонием, я еще и засмеялся: никогда в жизни не мог предположить, что перегар можно подогревать. А животное между тем стало шарить по полкам, и генерал нас успокоил:
   — Это Василий Сталин пришел. Вы не хвылюйтесь, падлы,— Здесь Микадзе почему-то заговорил голосом Багамюка.— Он не станет вам рвать кадыки. Кстати, он и начнет рассказ...
   — Ну что ж, слушайте и не перебивайте,— начал свой рассказ Василий.— Операция «Убийство вождя» длилась сто сорок три дня. Как вам известно, самыми близкими людьми, не отходящими от Сталина ни на работе, ни дома, были его секретарь Поскребышев и начальник личной охраны генерал-лейтенант Власик. У аккуратиста Поскребышева, который за двадцать лет службы со Сталиным не имел никаких замечаний по проходящим через него делам, вдруг пропадает важный секретный документ. Его, естественно, снимают, Власика тоже сумели убрать, и Сталин остается в какой-то пустоте, именно в период этих ста сорока трех дней. Кроме того, Хрущев добился размолвки Сталина с Молотовым, и Вячеслав Михайлович, который был наиболее частым посетителем Иосифа Виссарионовича, перестал бывать у него. Это важный момент, ибо Сталин наверняка своим преемником назвал бы Молотова.
    В сложнейших условиях, когда у Сталина на Кунцевской даче, где он фактически жил, не было ни детей, ни Молотова, ни Поскребышева, ни Власика, самыми последними посетителями 28 февраля 1953 года были Хрущев, Микоян, Маленков, Берия и Булганин. Они собрались, как обычно, после работы, решали служебные вопросы за обеденным столом, разошлись поздно ночью.
    На следующий день, в воскресенье первого марта, между одиннадцатью тридцатью и двенадцатью часами Хрущев, Микоян, Маленков, Берия и Булганин снова собрались на Кунцевской даче по тревожному звонку офицеров личной охраны, которые рассказали следующее. Сталин не позже одиннадцати часов всегда вызывал одного из них и просил чай, но так как сегодня он никого не вызвал, послали Валентину Васильевну Истомину, преданнейшего человека, служившего в семье Сталина более восемнадцати лет, которая сообщила, что Сталин лежит на полу,— «он, очевидно, упал с дивана большой комнаты, где обычно спал. Мы подняли Сталина и переложили на диван малой комнаты».
    По предложению Хрущева больного решили не беспокоить и уехали, не вызвав ни врача, ни кого-либо из детей, не поинтересовавшись, что же с человеком случилось.
    Второй тревожный сигнал охрана Сталина подает в ночь с 1 на 2 марта. Собралась та же группа, и снова Валентина Васильевна заходит и докладывает, что Сталин спит глубоким, но каким-то необычным и ненормальным сном.
    Опять разъехались, и только тогда, когда сообщили Ворошилову и Кагановичу обо всем случившемся, по их предложению были вызваны врачи, которые фактически уже неживого Сталина перенесли снова в большую комнату, раздели и начали свою бесполезную суету над обреченным человеком.
    Итак, первая врачебная помощь, вернее, уже беспомощность началась рано утром 2 марта, а упал Сталин с постели в ночь с 28 февраля на 1 марта; так в течение целых суток ему не была оказана помощь... Или не дали оказать эту помощь; Хрущев нашел предлог: «не беспокоить», «не трогать».
    Утром второго марта меня, Василия Сталина, генерал-лейтенанта авиации, вызвали на Кунцевскую дачу из академии Генерального штаба, где я учился, а мою сестру Светлану — из аспирантуры Академии общественных наук. Я сразу сказал сестре: «Они убили отца». Она стала меня успокаивать. Я кричал, говорил,  что так это дело не оставлю. Тогда ко мне подошли Микоян и Хрущев. Они оправдывались, говорили, что сделали и сделают все, что в их силах. Когда они это сказали, я не сдержался: как же вы так все сделали, что отцу в течение суток не была оказана самая элементарная помощь?! Вы убрали всех близких ему людей. Вы были у него последними 28 февраля и прибыли первыми на следующий день. Вы знали, что он упал с дивана и лежал на полу, и вы не только не приняли элементарных мер, а велели всем удалиться и не беспокоить отца. Вы уехали, не сообщив никому о тяжелейшем состоянии Генерального Секретаря.
    Они молчали. На них было противно смотреть. Светлана плакала и просила меня прекратить браниться. Да, я сразу понял: отца отравили именно вечером 28 февраля...
    Когда были сказаны эти слова, в бане произошло что-то непонятное. Микадзе ненароком столкнул Никулина на горячие булыжники. Геннадий Никандрович, как он сам потом мне рассказывал, чтобы как-то уберечься от ожога, ухватился рукой за что-то волосатое — и тогда раздался вопль, будто кричал не один человек, а по крайней мере стая волков, и вопль этот кто-то поддержал в предбаннике, а может быть, и в бассейне. Я забился в угол, закрыв лицо простыней, полагая, что сейчас начнется какое-нибудь вырывание кадыков. Но я ошибся: все стихло. Стало спокойно, как в доброй, хорошо натопленной баньке. Пахло жаром, раскаленным камнем и нагретым мокрым березовым листом. Спокойный голос Микадзе продолжал рассказ:
    — Следствие по «делу врачей» вскрыло приемы отравления ядопрепаратами замедленного действия под предлогом лечения и профилактики пациентов. С осложнением заболевания открылись более частые контакты с врачами-отравителями, что делало процесс усугубления болезни управляемым.
    Систему вводимых отравлений достаточно было дополнить самой малой дозой интинирующего, быстро улетучивающегося вещества, помещенного между листами бумаги, чтобы вызвать смертельный исход. Также достаточно было притронуться к любой посуде, чтобы ввести в дело биохимический препарат мгновенного или замедленного отключения функции мозга или других органов. Средства и возможности скрытого отравления стали безграничны, тогда как вскрытие и их выявление было делом затруднительным.
   Поэтому гибель Сталина могла быть вызвана препаратами, содержавшимися в тех самых бумагах, которые докладывались ему поздно вечером 28 февраля, они были доставлены Сталину сотрудницей ЦК, сопровождавшей обычно Хрущева. Позже и Светлана и Василий приметили ее у постели отца. Возможно, яд находился в посуде. Именно так об убийстве отца рассказывал и Василий Сталин. Конечно, эта версия не может являться бесспорной, но и не может быть отброшена.
   Остальные многочисленные версии убийства Сталина — а их приблизительно тринадцать, начиная от эренбурговской и кончая липовой книгой «Хрущев вспоминает»,— не заслуживают внимания.
   Наиболее достоверный свидетель Василий Иосифович Сталин утверждал, что отца убили. Предварительное «залечивание» Сталина было «делом врачей», а завершение убийства осуществлено Хрущевым и Микояном. Его настойчивые требования расследовать убийство Сталина с акцентом на врачей, Хрущева и Микояна, предать широкой гласности все детали убийства, эксгумировать тело, его стремление добиться достоверного вскрытия с актом о насильственной смерти — все это привело через пятьдесят три дня к аресту В. И. Сталина.
   В течение пятидесяти трех дней его предупреждали родственники, друзья, чиновники, а Василий Иосифович не только требовал правды, но и сам занимался расследованием.
   Министр обороны Булганин успокаивал его, предлагал работу в любом округе. Он отказался оставить Москву и был уволен из рядов армии. Особое беспокойство выражал Хрущев. 28 апреля 1953 года В. И. Сталин был арестован, судим и получил восемь лет тюремного заключения. Страшная болезнь — цирроз печени — развилась зимой 1954 года, и Василия перевели в тюремный госпиталь. Хрущев через сестру Светлану предложил Василию лечение, свободу, все блага, а он снова настаивал на расследовании. В результате оказался во Владимирской тюрьме. В январе 1960 года тяжелобольного Василия временно выпустили из тюрьмы. Хрущев имел с ним беседу, после чего Василий пробыл на свободе до апреля и затем снова был посажен в Лефортовскую тюрьму. Теперь уже до весны 1961 года.
   Когда больной циррозом печени в течение почти восьми лет тюрьмы В. И. Сталин превратился в полутруп, Хрущев его выпустил, восстановил в звании, но сослал в Казань, где он 19 марта 1962 года умер...
   Снова в предбаннике раздался вопль, и я почувствовал, как заерзало волосатое Нечто. В предбаннике раздался стон, и голос Василия пояснил:
   — Это душа отца плачет. Каждый такой вопль несет смерть миллионам людей. Но сидящие здесь могут чувствовать себя, как чувствовали его постоянные друзья на Кунцевской даче...— И он запел, довольно фальшиво: — «И были три свидетеля: река голубоглазая, березонька пушистая и звонкий соловей...»
   — А были свидетели его отравления? — спросил я, но меня перебил знакомый голос:
   — Амба, атас! — это Багамюк явился с крохотным фонариком.— Хватит луну крутить (Луну крутить — обманывать.)! Значит, бабай (Бабай —дед.) дал дубаря на флет-хате (Флет-хата — квартира, где собираются преступники.)?! Заземлили (Заземлить — убить.)? А скачок залепили (Залепить скачок — обворовать.)? Нет? Добрый зехер (Зехер — фокус.).
   — Подождите, гражданин Багамюк,— сказал Микадзе.— Пусть свидетель скажет.
   — Что я могу сказать? — заплакал Сталин.— Я был пьян как свинья, но за событиями следил. Ко мне то и дело приходила Светка. Отец давал дубаря, а мы трое суток наблюдали бестолковую суету Хруща, Берии и Микояна. Мы видели, как заседали часами наспех созданные советы медицинских светил. Мои подозрения совпали с подозрениями Светланы. Среди медицинских светил Светка приметила молодую в белом халате, которая вела себя как последняя курва. Она ее видела где-то и раньше, а вот вспомнить не могла. Но точно знала, что видела ее не в медицинской сфере. Обратила она внимание и на то, что эта молодая женщина вольно разговаривала со всеми учеными и с самим Хрущевым. С какой бы стати молодой малоизвестной биксе выходить на такой уровень? Эта вобла и ее странное поведение были зафиксированы мировой прессой. Полагаю, что это была одна из соучастниц преступления.
   Я подошел к Берии и сказал ему о подозрительной даме, он тут же дал указание проверить ее, но я так и не узнал потом, какие сведения о ней получил Берия, он стал избегать меня под разными предлогами.
   А отец между тем умирал. Страшно было смотреть на ужасную агонию великого человека, на то, как мужественно он расставался с жизнью. Он старался улыбаться. Я однажды подошел к нему, а он подмигнул мне и показал кивком головы на часы: «Скоро, мол, минуты мои сочтены». Светлана права, когда утверждает, что отец умирал странно. Это была смерть-прощание. Смерть-драма. Все рядом с ним казались пигмеями, и он смеялся над своими тупыми, неуклюжими соратниками, будто говоря: «Каким же неслыханным дерьмом я себя окружил!»

   В дверь между тем постучали, и в баньку вошел бывший посол Соединенных Штатов в Москве Гарриман. Он сказал:
   — По вопросу смерти Сталина я беседовал с Хрущевым. С его разрешения моя беседа была опубликована в Нью-Йорке, а затем и во многих странах мира. Я писал: «Некоторые иностранные наблюдатели России намекали, что люди из окружения Сталина, боясь потерять свою собственную жизнь в связи с новым массовым террором, сами убили старика. В моей недавней продолжительной беседе с Хрущевым он рассказал свою версию о смерти Сталина.
   Сталин, говорил Хрущев, стал в последние годы очень подозрительным, деспотичным и безжалостным. Он никому не верил, и никто из нас ему не верил. Однажды в субботу, ночью, он пригласил нас на обед к себе на дачу. Сталин был в хорошем настроении. Это был веселый вечер, и мы хорошо провели время. Потом мы поехали домой. По воскресеньям он обычно звонил нам, мы обсуждали дела, но в то воскресенье он не позвонил. Нас это поразило. В понедельник он не вернулся в город. В понедельник вечером звонит начальник его личной охраны и говорит, что Сталин болен. Все мы — Берия, Маленков, Булганин и я — немедленно отправились на дачу, чтобы увидеть его. Он уже потерял сознание. Одна рука и одна нога были парализованы, отнялся язык. Мы находились с ним три дня, но сознание к нему не возвращалось. Потом на некоторое время к нему вернулось сознание, и тогда мы вошли в его комнату. Сиделка поила его чаем из ложки. Он пожал нам руки и старался шутить с нами, силясь смеяться, показал здоровой рукой на картину, висевшую над его постелью. На ней был нарисован козленок, которого маленькая девочка кормила с ложки. Вот теперь, как бы говорил он жестом, он такой же беспомощный, как этот козленок. Через некоторое время он умер. Я плакал. Прежде всего мы были его ученики и обязаны ему всем.
   Я спросил Хрущева: выбрал ли Сталин себе наследника? Хрущев резко ответил: «Он никого не выбирал. Он думал, что будет жить всегда».
   В это время дали свет, и мы с Никулиным увидели на месте рассказчика генерала Микадзе.
   — Позвольте,— сказал я.— А куда же подевались все?
   — Тс-с,— поднес палец к губам генерал.— Международная обстановка требует особой конспирации. Мы не случайно в бане собрались и не случайно прослушали рассказы в столь занимательных условиях. При такой жаре исключено действие подслушивающих устройств. Смекнули? Нам надо торопиться, иначе этот двурушник Хрущ подвалит, а это так некстати...
   — У вас особая неприязнь к Хрущеву? — спросил я.
   — Он во всем виноват. Он главный троцкист...
   — Внедрившийся в партию,— подсказал я.
   — Совершенно верно,— ответил генерал, вдруг меняясь в лице: где-то послышался стук, точно гирей кто-то колотил в дверь.— Все. Надо сворачиваться. И как можно быстрее. Это по нашу душу пришли...
   Мы наспех оделись и почему-то черным ходом, через какой-то узкий и низкий выход едва ли не ползком выбрались из бани. И что самое примечательное, когда я вылез последним, ни Никулина, ни генерала нигде не было... И еще одна деталь: пуговицы на моем пальто все до единой были расколоты надвое.

24

   Ночью, уже дома, я услышал стук в окно. Я погасил свет: за окном была темь. Я вышел во двор и обнаружил следы на снегу.
   Потом стуки стали повторяться в разное время, но непременно ближе к полуночи. Я вооружался топориком и караулил. И вот однажды, когда я, услышав стук, выбежал в коридор, в мою комнату бросили что-то тяжелое. На улице снова я никого не обнаружил, а в комнате на полу валялась бутылка из-под шампанского. Я опасался рассказать об этом случае хозяевам, так как боялся, что они меня выселят. Ночи мои превратились в ад. Каждую минуту я ждал. Прошло три дня, никого не было, все будто закончилось, а на четвертый день случилась беда. В десятом часу в мою комнату была брошена бутылка с горючей смесью. Каким образом я в какие-то доли секунды набросил на горящую бутылку одеяло, сам не соображу.
   Наутро я позвонил хозяину. Он приехал, благодарил меня и сказал, что знает, точнее, догадывается, кто это мог сделать. Просил меня никому об этом случае не рассказывать. Я молчал. Даже Лапшину ничего не сказал. Все эти страшные штуки на меня сильно подействовали. Никольский меня прямо спросил:
   — Что с тобой?
   — А что? — спросил я.
   — Изменился ты сильно в последние дни. Точно тебя подменили.
   — Что-то с головой,— ответил я.
   — Мой доклад о сталинизме готов,— сказал он.— Сейчас как никогда важно добить сталинизм теоретически.
   — Другого такого случая не представится,— улыбнулся Лапшин.
   — Да-да, разумеется,— ответил я.— Завтра послушаем тебя...

25

   Исторический бум подобно циклону прокатился по стране, не оставив в стороне ни одну мало-мальски мыслящую душу. В отдельных местах циклон прокручивался с особенной силой, сметая вороха бумаг, сталкивая разные судьбы, вытряхивая тайны. И эти тайны, уже полинявшие и изопревшие на чердаках и в подвалах, в хранилищах и сундуках, обновлялись и раскрашивались молодыми бойкими перьями, освещались в кадрах кинолент, ими размахивали перед лицами растерянных обывателей — что же творится на белом свете?! — пытались вызвать подобие очищения, или покаяния, или, может быть, страха или упрека: «Не цените, паскуды-свободы! Не в штрафном изоляторе на цементном полу, съежившись, почиваете, а в своей пуховой постели, и в брюхе вашем изволит перелопачиваться не скудная лагерная пайка, а сытный ужин, ужин с некоторым намеком на воздержание». И сытое брюхо, видите ли, возжелало исторической правды! Всей, последней правды, самой что ни на есть кровавой и убийственной! Чтобы хоть как-то растормошить свою перекормленность! А вперемешку — вздохи и ахи: «Не так живем! Разве это жизнь! Когда же будет мало-мальски подходящая жизнь, чтобы всего было невпроворот, чтобы кожу с животных сдирали едва не живьем: как же, парное мясо — самый смак! Парная птица, только что убитая,— вот что нам нужно, а примороженная — это уже не то». Стонет сытая душа: ну когда же будет всего невпроворот?! А для чего? Неужто чтобы набивать брюхо? А для чего? Чтобы было больше сил? Чтобы создавать суррогаты жизни? Чтобы рожать и воспитывать себе подобных чучел и ублюдков, способных предать, убить, обмануть? Чтобы своим темным воображением рисовать лживые картины, беспомощные сцены, убогие, жалкие подобия ремесленных поделок, именуемых поэзией, драмой, романами, эссе, трактатами? Исторический бум захватил и малолеток, и стариков, и женщин, и старух. Он набирал силу и на воле, и за решетками, и в камерах предварительного следствия, и за колючей проволокой. Он набирал такую силу, что казалось, ему не видать ни конца ни краю! И было в этом буме что-то неразборчивое и могучее, что-то все сметающее и жестокое. О казнях стали писать романы, очерки, пьесы. Пытки, доносы, допросы, истязания, мучения, страдания — все, от чего раньше страдал и мучился человек, теперь стало предметом заработка, торговли, праздного и непраздного любопытства, развлечения. Что движет этим историческим бумом? — спрашивал я. Получал разные ответы.
   В каждом вспыхнула неутоленная потребность прожить какие-то мгновения палаческой жизнью, жизнью жертвы и жизнью литературного беса-лицедея. Я вижу никем не осознанное появление гомо кинос или гомо экранус, человека, который создает в своей башке движение исторических картин. Ведь не просто фиксация прочитанного, увиденного, услышанного, но и переработка — миллионы кадров невидимой пленки обмотали ноосферу, и нет ничего лучше и сладостнее этих картин, и пока они до конца не будут смонтированы, растиражированы, просмотрены, до тех пор не исчерпается, не затихнет исторический бум, до тех пор не придет острая жажда подлинных образцов искусства. А сейчас гомо кинос, усталый и жаждущий неведомо чего, плетется по узким тропам мироздания, плачет и стенает над обрывками сновидений, жадно кидается на горы ранее скрытых фактов, требуя, чтобы проживание чужих судеб было как взаправду, чтобы было все точь-в-точь, чтобы документально все было, чтобы давало усталому извращенному сердцу новую пищу и новое дыхание!
   Такого рода бум всеобщ, как всеобщ циклон. Он периодически захватывает сердца людей разных стран, и избавиться от него никому не удавалось. Роллан устами своего героя, крестьянина Брюньона (заметьте, крестьянина!), восклицал: «Ну на кой черт мне эти гнусные рожи — Августы, Цезари, Клеопатры, Киры и Дарий — эти подонки и кровопийцы, стяжатели и садисты, эти исчадия ада, готовые предать родного отца, мать, сестер и братьев! И что так тянет народы непременно припасть к их зловонным дыханиям, подышать их отравленным воздухом, хоть на секунду попасть в их растленное бытие?!»
   Что меня тянет в эту историю, когда мой короткий век уже исковеркан и осталось так мало жить, а кругом есть нечто непреходящее — это моя любовь, это дыхание моего удивительного существа, моей Любы, которой я ничего хорошего не сделал и, кроме беды, ей ничего, должно быть, не принесу. Это причудливое небо, которое я так люблю, слепящее у самого солнца, прохладное в ранние часы, когда утренние росы серебрятся на осенней траве, и закаты — розовые, голубые, кровавые и бледно-сиреневые, темно-бурые, на фоне которых сказочными чертогами возвышаются сосны, дубы и березы! А как я люблю все, что чарует душу в лесной тишине, на лугах, у реки, на полях, где так хочется сказать: «Вот это и есть самое лучшее в этом мире, а все остальное суррогаты».
   История — это кровавая помойка злодеяний! Это тайная канцелярия доносов, расправ, пыток, конфискаций имущества, вынужденных признаний, казней, это скопище застенков разного образца, где истязают, приговаривая на разных языках, где пытают, пользуясь разными средствами, где молчат и умирают, кричат и умирают, плачут и умирают независимо от того, сделал ты признание под страхом следующих пыток или, пересилив свой страх, стоически промолчал.
   Мои коллеги Лапшин, Никольский и Вселенский, мои несчастные знакомцы Раменский, Багамюк, Квакин, и новенькие — Сыропятов, Ивашечкин, Пугалкин, и их мучители Заруба, Орехов и Сидорчук — все кинулись в историю, все глубокомысленно решили: теперь-то раскрытое и развернутое обнаженное прошлое произнесет нам пророческие слова, покажет, как жить дальше. И создавалось впечатление, что этот совместный поиск столь разных людей будто бы и объединял, будто бы и подвигал к обретению истины, заполнял какой-то всегда существовавший вакуум. Мы, подобно многим людям, оказавшимся в вихре этого исторического циклона, кинулись в импровизированное лицедейство, сочиняли сценарии, разыгрывали спектакли, напропалую эксплуатируя материалы следствий, процессов, отбирая, казалось бы, совершенно необычные и такие правдоподобные, такие близкие по духу и по всему настрою сюжеты. Скажем, сюжет, в котором следователь на знаменитом процессе троцкистского блока обнаружил в заднем кармане брюк подследственного Рейнгольца, замечательного революционера, отважного человека, молитву. Дотошный следователь на этом факте заострил внимание, обнародовал эту деталь, чтобы безбожный мир хохотал и издевался над приговоренным: «Молитву зашил, а ведь партейный...»
   «На Тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек. В Твою руку предаю дух мой... Помилуй меня, Господи, ибо тесно мне; иссохло от горести око мое, душа моя и утроба моя. Истощилась в печали жизнь моя и лета мои в стенаниях; изнемогла от грехов моих сила моя, и кости мои иссохли. От всех врагов моих я сделался поношением даже у соседей моих и страшилищем для знакомых моих; видящие меня на улице бегут от меня. Я забыт в сердцах, как мертвый, я — как сосуд разбитый. Ибо слышу злоречие многих; отовсюду ужас, когда они сговариваются против меня, умышляют исторгнуть душу мою. А я на Тебя, Господи, уповаю; я говорю: Ты — мой Бог. В Твоей руке дни мои; избавь меня от руки врагов моих и от гонителей моих. Яви светлое лицо Твое рабу Твоему, спаси меня милостию Твоею».
   Бывший депутат Ивашечкин читал эти слова в Зоне, и тихо было в колонийском клубе, точно вырвался из общей груди безмолвный стон, вырвался и ушел в Вечность, где всегда высшая справедливость, где добрые Боги, где исполнительные и всеведающие Ангелы и Херувимы.

25

   Никольский вышел на трибуну.
   Я сидел рядом с Розой. Наше заседание было открытым. Пришло много народу. Роза явно любовалась мужем. Никольский отрастил волосы и чем-то походил на философа Владимира Соловьева. Кстати, мне кажется, Никольский подражал ему. А может быть, не ему, а какому-нибудь святому — Петру или Марку.
   — Пророк,— сказал я Розе.
   — Вылитый,— улыбнулась она.— И хипповый.
Никольский был одет в джинсовый костюм. Ворот рубахи был расстегнут, точно он подчеркивал: я свободен, и выше моей свободы ничего в этом мире нет. И говорил так, точно уже обрел свободу и успел поставить себе в услужение не только таких, как я, но и повыше, того же Марка или апостола Петра.
   — При всех своих противоречиях и разногласиях,— рассказывал Никольский,— троцкизм и ленинизм — это одно ядро с двумя противоположностями. И этому ядру противостоял меньшевизм^ Если говорить о вырождении партии, то надо непременно сказать об изначальном вырождении большевизма, который на разные лады обосновали сначала Ленин и Троцкий, а затем Зиновьев, Каменев, Сталин, Бухарин и другие.
   — У вас есть доказательства? — спросил я. У меня внутри все похолодело, когда Никольский так в лоб сформулировал свою концепцию.
   — Да, есть доказательства,— ответил Никольский, развертывая свою огромную тетрадь, на которой было большими буквами написано: «Амбарная книга Уроков Октября».
— Уроки Октября надо бы взять в кавычки,— пошутил Лапшин.
— Никак нет,— ответил Никольский.— В данном случае я имею в виду отнюдь не труд Троцкого, а целую полифонию Октябрьских событий в их развитии. Итак, господа, слушайте,— начал свой рассказ Никольский.— Я прочел записки вашего генерала, яростного антисемита, который все объясняет развитием сионизма. Могу не без гордости сказать, что многие талантливые евреи и по вопросам коммунистического движения внесли небывалый вклад в социальные движения. Мы в свое время не только заклеймили этот ценнейший исторический вклад, но и постарались его Уничтожить, похоронить. Я начал свои раскопки с анализа некоторых работ и воззрений одного из вождей партии меньшевиков Федора Дана...
   — Это тот, который Либердан? — улыбаясь, спросил Лапшин.
   — Именно он,— ответил Никольский.— Так вот, 25 февраля 1924 года Дан выступил с докладом на тему о кризисе большевистской диктатуры. Доклад был прочитан в Берлине на одном эмигрантском собрании. Председательствовал на этом сборище другой вождь меньшевистской партии, Абрамович. Вот как обрисовали ситуацию в России русские меньшевики. Октябрьская революция была продолжением и завершением февральской революции. Заметьте, они не называют революцию Октябрьским переворотом, а именно завершением февральской революции. Массы свергли царизм во имя земли, воли, мира. Февраль не смог разрешить эти основные задачи, его дело завершил Октябрь. Буржуазно-демократические цели революции были достигнуты. Тут большевикам надлежало бы поставить точку, но они попытались навязать стране коммунистические утопии. Против этих утопий еще весною 1918 года поднялось широкое народное восстание. Но это движение было прервано чехословацким восстанием, созданием белых фронтов. Массы снова перешли на сторону большевиков. Советский режим укреплялся. С окончанием войны массы повели борьбу с большевизмом и вынудили его к нэпу. Результатом нэпа явилось некоторое улучшение положения. Но в общем он обнаружил свою несостоятельность. Все дело в том, что экономическая уступка буржуазии не была дополнена политическими уступками. В результате — широкое недовольство растет среди рабочих, в армии и особенно среди крестьянства. Это недовольство и служит объективным свидетельством кризиса диктатуры.
   — Прости меня,— перебил Никольского Лапшин.— Я хотел бы уточнить: насколько достоверны эти данные?
   — Настолько достоверны, что я сознательно делаю перегиб в сторону недостоверности,— пошутил Никольский.— Я излагаю суть меньшевизма в трактовке большевиков, то есть по материалам советской прессы, поскольку, дорогие мои, у меня пока что нет доступа не только к архивам меньшевиков, но даже к тому, что они написали и издали на Западе.
   — А меня заинтересовала эта вилка с политическими и экономическими уступками,— сказал я.— Это, пожалуй, принципиально. Большевики именно и напирали на тот факт, что они готовы сделать экономические, но ни в коем разе не политические уступки. Целью диктатуры пролетариата как раз и было додавить все остатки инакомыслящих, даже если они перешли на сторону советской власти, А что если бы...
   — История не терпит этих «если бы».
   Как же он это сказал! Нет, не гордо и важно, а скорее безапелляционно, законодательно. Вообще Никольский стал неузнаваемым, даже не внешне, хотя и раздобревшее лицо, с бородой и усами, красными, чуть капризными или презрительными губами, с большими, слегка навыкате черными глазами, выражало теперь спокойную уверенность в себе; он изменился внутренне, что-то даже диктаторское появилось в его голосе, он теперь выступал на многих собраниях и конференциях, был задействован в каких-то неформальных комитетах и даже был выдвинут кандидатом в депутаты. Я рядом с ним ощущал в себе некоторую безвластность и некоторую растерянность... Так я думал тогда, глядя на Никольского, который продолжал:
   — История должна опираться на жесткие факты. И если они вас интересуют, будьте добры, слушайте, милостивые государи. Итак, уже на этом собрании Дану были заданы вопросы: «Где же выход? Как будут дальше развиваться события? Что делать?» На эти вопросы Дан ответил в эсеровской газете «Дни» так: «Большевизм должен быть сменен политическим правопорядком, но необходимо в борьбе учитывать реальную обстановку. Большевизм подготовил аппарат для бонапартистского переворота, он пропитывает армию, чиновничество, учащихся ненавистью к демократии, весь построен на слепом подчинении, отрицании самодеятельности; в среде новой и старой буржуазии он создал кадры бонапартистов, готовых разделить власть над трудящимися, и сегодня Россия еще не собрала сил, чтобы осуществить демократическую республику, она конечное, но не начальное звено грядущего процесса. Необходимо соглашение с революционными элементами, находящимися внутри РКП, и с революционно-крестьянскими группировками». Вот вам, кстати, ответ на вопрос, были ли действительные группировки в стране в двадцатых годах или их выдумывал Сталин. Да, были. И меньшевизм рассчитывал на свержение советского режима. На свержение диктатуры пролетариата. И это основной вопрос тогдашних противоречий, который, как вам известно, обострился и вылился в лозунге: «Кто кого?»

26

   — На что же все-таки ориентировался меньшевизм в те годы? — спросил Лапшин.
   — Скажу,— как-то поспешно ответил Никольский.— Основная политическая задача, писал Мартов в октябре 1922 года в программной статье «Наша платформа», может быть сформулирована как борьба всеми средствами организованного массового движения к нормальному режиму демократической республики. Демократия противопоставляется диктатуре. Мартов и Дан подчеркивают: когда меркнет ореол диктатуры, растет сияние демократизма. Коммунизму приходится на каждом шагу натыкаться на меньшевистские уклоны, бороться с ними. И тут возникает задача раскола. Дан еще в ноябре 1917 года, а именно 3 ноября, говорил на собрании объединенных меньшевистских фракций в Петрограде: «Наша задача — отделить большевизм от рабочего движения. В первые дни заговора была надежда, что он, то есть большевистский заговор, может быть ликвидирован военной силой. Но попытка оказалась неудачной... поэтому мы встали на почву соглашения. Соглашение невозможно без раскола в большевизме. Когда этим соглашением мы отвлечем от большевиков более здоровые элементы пролетарских масс, тогда создастся почва для подавления солдатчины, группирующейся вокруг Ленина и Троцкого» («Рабочая газета», 5 ноября 1917 года). Итак, соглашение всегда мыслилось меньшевиками как средство откола от большевизма тех или иных групп. Для чего? Раскол большевизма всегда мыслился меньшевиками как средство ликвидации диктатуры. Отсюда положительное отношение меньшевиков ко всякой оппозиции внутри РКП. Меньшевики выражали надежду, что внутри РКП назреют еще более здоровые и прогрессивные группировки, в результате чего большевизм развалится. Они прямо говорили, что такие группы, как группа Сапронова, Бубнова, Осинского или группа Зиновьева, могут противостоять группам Троцкого, Дзержинского, Сталина. Они прогнозировали развитие различных уклонов и перегруппировок. «Социалистический вестник» писал в связи с этим: «Произойдет, надо надеяться, еще не одна перегруппировка сил внутри начавшей разлагаться ВКП. Чем шире и глубже будут становиться слои, осознавшие бесплодность и гибельность нынешней военно-бюрократической, террористической диктатуры, тем вернее народится в жестокой борьбе со старым новая, более прогрессивная сила, с которой, быть может, будет и по пути социалистически-марксистскому пролетариату, руководимому нашей партией» («Соц. вестник», 16 февраля 1921 года). В 1923 году Дан определил болезнь Ленина как смертельную болезнь режима: «Острота противоречий, созревших под крышей большевистского режима, достигла уже той степени, когда лишь инерция исторически омертвевшей традиции, воплощенной в личности «вождя», поддерживает неустойчивое равновесие и мешает взрыву антагонизмов. Когда Ленина не станет, коммунистические пауки, заключенные в кремлевской банке, пожрут друг друга. А пока пауки будут пожирать друг друга, я привлеку на свою сторону социалистов и революционных демократов из РКП. Вместе с Лениным исчезнет ненавистная диктатура и воцарится демократия. Смерть великого пролетарского вождя явится фактом прогрессивного порядка».
   — Какова же платформа меньшевиков, на кого они рассчитывали внутри партии большевиков? Как они относились к внутрипартийным разногласиям? Вообще, на какой основе возникали уклоны, фракции в нашей стране? — Лапшин поставил эти вопросы и добавил: — Мы сумеем прояснить противоречия тех лет, если дадим мало-мальски правильные ответы. Ведь сейчас поговаривают, что никаких уклонов, никаких фракций и платформ не было, что партия была единой, а многочисленные внутрипартийные дискуссии характеризовали ее демократическое устройство.
   — Вот эти многочисленные дискуссии и были формой создания различных групп и фракций. «Соц. вестник» 24 апреля 1923 года писал, что борьба платформ и фракций накануне и во время партийного съезда отражает первые шаги процесса образования в недрах «единой сплоченности» РКП различных классовых идеологий. В этих идеологиях отражаются с поразительной ясностью потребности и запросы сегодняшнего дня. В них отливаются те требования, которые хозяйственный процесс ставил правящей партии. Какие это именно потребности и запросы? Меньшевистский орган отвечает — ликвидация диктатуры пролетариата. Хозяйственное развитие страны повелительно требует правового строя. В таком строе заинтересованы все классы населения. Их идеология проникает в ряды РКП; возникает вопрос, какая фракция и в какой мере отражает в большей степени эти потребности и запросы? «Соц. вестник» отвечает: «Слабость и трусость мысли, отличающая все новейшие фракции коммунизма, мешает «хозяйственникам» додумать свою мысль до конца. Эта мысль означает не что иное, как ликвидацию диктатуры и установление хотя бы некоторой законности». Что понимается под этим? Меньшевистский орган отмечает, что, как ни ублюдочны различные платформы и фракции, они все-таки выражают некоторые требования живых элементов в самом большевизме, а именно: эмансипация от РКП, свобода от партийных приказов, каждодневных директив, монопольных прав партбилета, бессмысленных окриков, невежественных контролеров, никчемных назначенцев. От этого еще очень-очень далеко до демократии. Но в этом и заключена ликвидация диктатуры, то есть режима, стоящего выше законности и конституционных норм. Ликвидация диктатуры — не демократия, но первый шаг к ней. Подводя итоги XII съезда партии, «Соц. вестник» подчеркивал наличие в РКП внутреннего меньшевизма.
   — И что представлял собой этот внутренний меньшевизм? — спросил Лапшин.

 

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13

иллюстрации

вернуться