ПРОЗА/ЮРИЙ АЗАРОВ/ГРУППОВЫЕ ЛЮДИ


© www.pechora-portal.ru, 2002-2006 г.г.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru, 2006 г.
© Адаптация, web-оформление, исправление - Игорь Дементьев, 2006 г.
 

Юрий Азаров
ГРУППОВЫЕ ЛЮДИ
РОМАН

 

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13

иллюстрации

 

   — Организационно он представлял собой разрозненные группы пауков в кремлевской банке, как выразился Дан, пауков, нацеленных на пожирание друг друга, а не на создание позитивных программ. Они заняты тем, что доказывают друг другу свое первенство в Октябрьском перевороте, стараются оттеснить друг друга от власти, претендуют на место первых теоретиков, первых военачальников, первых учеников Ленина. И сходятся только в одном: в защите своего неправого дела неправыми средствами, в терроре против народа, в оголтелой пропаганде военного коммунизма. По существу, ни одна из оппозиций не отрицает самого главного — диктатуры пролетариата, которая, по сути, вырождается в диктатуру бонапартистского толка, в диктатуру одной группы, насадившей на местах себе подобные группы. Диктатура есть ориентация на беззаконие, есть такая ориентация, когда закон и право подменяются интуитивным классовым чутьем, которое всегда, по мнению большевиков, подсказывает правильно, кого надо стрелять в первую очередь, а кого во вторую, в третью, четвертую и так далее. Разумеется, выживет и окажется наверху та группа, которая в большей мере обладает беспощадностью, расчетливостью, грубой силой. Налицо закономерность: чем невежественнее группа, тем она сильнее. И напротив, чем больше в группах рассуждают о высоких материях, тем больше внутренних противоречий раздирает этих кажущихся единомышленников. Сам факт, что все группы, отмечают меньшевики, тяготеют к диктатуре и к военному коммунизму, накладывает на них печать экономической реакционности и обреченности. Именно поэтому в первую очередь обречены Троцкий и его единомышленники. Внешне создается впечатление, будто Троцкий обладает огромной властью и силой, а если взглянуть изнутри, то эта сила, противостоящая массам, гнилая, поскольку она человеконенавистна, поскольку она опять же бонапартистская по сути. Беспощадная классовая борьба, беспощадный террор, создание мощного военно-бюрократического аппарата, сильная диктатура, во главе которой будет он, Троцкий, великий человек, низведение всех до уровня объектов, средств, винтиков в созданной им машине — вот идеал Троцкого. Не случайно Ленин еще во время профдискуссии говорил, что у товарища Троцкого и на армию и на профсоюзы одинаковая, аппаратная точка зрения, а метод — переадминистрирование. Главное, по мнению Троцкого, наполнить каждого рабочего, каждого члена профсоюза и каждого красноармейца классовым сознанием, а не расплывчатыми нравственными критериями. Всякие рассуждения о совести, чести, моральных принципах есть химеры. Надо поменьше философствовать, поменьше отвлеченного коммунистического доктринерства и побольше боевой готовности,— учит Троцкий. На одном из совещаний политработников армии и флота Троцкий сказал: «У Маркса один уровень сознательности, а у пензенского крестьянина — другой».
   — Тут вы не совсем правы,— перебил Никольского Лапшин.— Троцкий имел большое влияние на многие группы, и за ним шли.
   — За Наполеоном тоже шли,— ответил мрачно Никольский.— А все равно Наполеон проиграл, потому что открыто называл пушечным мясом не только народ, но и своих сообщников. Кстати, Троцкого в армии прозвали Красным Наполеоном. Таковым он был и после войны. Кризис диктатуры, о котором горланили меньшевики, был создан, если хотите, Троцким, Каменевым, Зиновьевым, Бухариным и другими. А в 1921 году большинство большевиков пошли за Троцким. И Ленин 25 декабря 1921 года в докладе о профсоюзах пишет: «Декабрьский пленум ЦК был против нас. На пленуме ЦК в декабре большинство присоединилось к Троцкому и была проведена резолюция Троцкого и Бухарина... Мой оппонент утверждает словечко «перетягивание»... Троцкий сделал ошибку, что так сказал. Тут политически ясно, что такой подход вызовет раскол и свалит диктатуру пролетариата». Именно в этом, 1921 году Ленин пишет свою статью «Кризис партии». Он признается: «Надо иметь мужество смотреть прямо в лицо горькой истине. Партия больна. Партию треплет лихорадка. Весь вопрос в том, захватила ли болезнь только «лихорадящие верхи» или болезнью охвачен весь организм. И в последнем случае способен ли этот организм излечиться полностью и сделать повторение болезни невозможным или болезнь станет затяжной и опасной... До сих пор «главным» в борьбе был Троцкий. Теперь Бухарин далеко обогнал и совершенно затмил его... Они (Зиновьев и Троцкий) на деле выражают два течения одной и той же группы бывших милитаризаторов хозяйства! Если взять это всерьез, это — худший меньшевизм и эсеровщина.
   Болезнью нашей партии, несомненно, постараются воспользоваться и капиталисты Антанты для нового нашествия и эсеры для устройства заговоров и восстаний».
   Однако история распорядилась по-другому. Троцкий проиграл, и уже на Тринадцатом съезде партии большинство большевиков не поддержало платформу Троцкого. Потерпев поражение на съезде, Троцкий создает новую оппозицию. В своей книге «Моя жизнь» он описывает, как лихорадочно им готовился путч 7 ноября 1927 года, как сыпались в Москве и Ленинграде листовки Троцкого о «приходе нового руководства», как шли демонстранты с плакатами и призывами поставить во главе партии Троцкого и его сообщников. И вот тогда-то Сталин сделал решительный шаг — отдал распоряжение арестовать Зиновьева, Каменева, Радека, Мрачковского и других. Троцкого сослали в Алма-Ату. Когда Гитлер прочел книгу Троцкого «Моя жизнь», он воскликнул: «Блестяще! Меня эта книга многому научила». После провала ноябрьского путча заговорщики «порвали» с Троцким и добились восстановления в партии с разным испытательным сроком.
   — Прости меня,— снова перебил Никольского Лапшин.— Ты, кажется, всех смешал в одну кучу. Все-таки у них же были различия. Больше того, Бухарин яростно боролся с троцкизмом.
   — Не совсем так. Борьба между группировками была действительно яростной, но было много и общего. Бухарин в 1925 году издал довольно объемную книгу под названием «К вопросу о троцкизме». Эта книга, сборник статей Бухарина, считалась в двадцатые годы ценной не только потому, что критиковала троцкизм, но еще и потому, что ее можно было назвать работой «К вопросу о ленинизме». Точнее, в этой книге три стержневые линии: троцкизм, ленинизм и проблемы рабоче-крестьянского блока. Этой книгой Н. И. Бухарин как бы отвечал на те жгучие вопросы, которые вспыхнули в партийных дискуссиях двадцатых годов.

27

   В выходные и праздничные дни ко мне подкрадываются непонятные состояния. Нет, не сумеречные. Я все методически точно выполняю: раскручиваюсь, как заданная программа. Но в эту программу будто на другой скорости заснято еще и нечто другое, что не охватывается сознанием. Это состояние контролируется лишь подкоркой, а в ней попробуй разберись! Сам черт ногу сломает. И мне она не подвластна, эта тайная канцелярия моей души. Мое сознание прислушивается к шороху этих тайн. Ждет их обнаружения. Побаивается встреч с ними. Но эти встречи неизбежны...
   Итак, и в тот воскресный зимний день я делал все механически. Встал в седьмом часу утра. Включил висящую над головой лампочку (я сделал какое-то подобие бра: закрепил на патроне свернутый в рулончик кусок жести) и стал тихонько всматриваться: нет ли мышей. Их стало очень много. Они появились после наступления холодов. Мне говорили, что полевые мыши ринулись в дачные дома, где не было кошек. Я сначала швырял в них чем придется, а потом понял: бесполезно. Махнул рукой: божья тварь. Пусть живут. И они перестали меня бояться. Привыкли ко мне. И я к ним. Я даже иной раз их узнавал по цвету и по росту. Среди взрослых мышей был мышонок, этакий блондинчик, юркий и, должно быть, не лишенный чувства юмора: он дразнил меня, подкрадываясь к самому краю моей тахты и подзывая к себе свою подружку. Я бормотал: «Ну, ребятки, наигрались за ночь, а теперь марш по норам!»
   Затем я шел кормить собаку. Лоск не торопился есть, он выскакивал во двор и в честь приобщения к моей особе делал два-три крута пробежки вокруг дома, валялся на снегу, отряхивался, а затем приступал к утренней трапезе. Я выносил помойное ведро, на тележке привозил воду из колонки, заливал чайник, рукомойник и бачок для хозяйственных нужд. После этого, если не надо было идти на работу, я садился у окошка, предварительно раздвинув занавески. Мне открывался вид на заснеженный лес, это, так сказать, дальний план, а на переднем плане был соседский домик с распахнутым чердачным окном, где жили кошки. Их было штук пять. Был рыжий огромный кот, который почему-то чаще всех чинно спускался по лестнице с чердачного окна. Я глядел на спускающегося кота и смеялся про себя, отмечая разницу между мною и котом: я бы спускался с лестницы непременно ногами вниз, а кот делал все наоборот. Он смело вышагивал головой вниз, ничуть не боясь опрокинуться. Затем чинно шел на помойку. Снег был глубокий, и кот проявлял осторожность. Он шел по забору, ловко ступая лапами по заостренным заборным планкам. Так он проходил метров десять, затем спрыгивал на ящик и оказывался у цели. Я однажды сделал попытку, с разрешения хозяев, забросить кота на свой чердак, где, как мне казалось, была уйма мышей. Но кот, должно быть, оскорбился и убежал, напоследок оглянувшись зло, точно говоря мне: «Я лучше на помойке буду промышлять, чем жрать твоих поганых мышей».
   А мыши вконец обнаглели. Они, очевидно, играли за стенкой в чехарду, пели неприличные песни, орали благим матом,— одним словом, жизнь у них пошла по-настоящему застойная.
   А потом эта благодать у них кончилась. Я вдруг стал различать жалобные мышиные стоны, писки, в этих стонах была мольба, была такая жалостная просительность, что я невольно стал раздумывать, что бы это такое могло случиться. Исчез напрочь мой старый знакомый — мышонок-блондин. Исчезли и старые, покладистые. Писки не умолкали. А потом картина прояснилась. Я отправился на чердак заливать воду и увидел там огромную крысу (сроду таких не видел): в зубах у нее был задавленный мышонок. Крыса не торопилась бежать с добычей. Она, должно быть, оценивала обстановку, и я не знал, что делать. В голове мелькнула мысль: крысы зимой ходят стаями. Знал я и другое. Крысы живут кланами, у них есть свои лидеры и свои изгои. Изгои выполняют грязную работу, подчиняются своим хозяевам, приносят им пищу. Абсолютная диктатура, и никаких намеков на демократию.
   — И что же мы будем делать, дорогая? — обратился я к крысе, которую тут же решил назвать известным крысиным именем — Шушерой.
   Шушера повела носом, не выпуская, однако, мышонка, и тихо скрылась за ящиками. Потом прошло несколько дней. Писки и стоны прекратились. Я подумал: «Зачем нужна кошка, когда можно завести одну крысу?» Примерно через неделю я, как всегда, утром включил мое жестяное бра и увидел на столе Шушеру. Она сидела ко мне спиной, и зад у нее был огромный, величиной с маленький арбуз. Она не торопилась бежать,— должно быть, яркий свет ее несколько ошеломил. Она развернулась не торопясь и бросила на меня, я так понял, весьма недружелюбный взгляд, будто не она у меня, а я у нее снимал это жилье.
   — И что же мы будем делать? — спросил я совершенно спокойно.
   — Очевидно, надо тебе примириться с моим пребыванием здесь,— ответствовала Шушера.— Я имею прямое отношение к тем делам, которые тебя беспокоят.
   — Ты слишком плохо думаешь о тех людях, которые меня интересуют.
   — Это не я так думаю. Это ты так думаешь.
   — Не болтай. Лучше скажи, на кого ты работаешь?
   — На английскую, японскую и португальскую разведки.
   — И сколько тебе платят за это?
   — Я на общественных началах шпионствую. Накоплю материал, а потом напишу книгу под названием «Сто писем к другу».
   — Ты злая.
   — Мы, крысы, отлучены от власти. Поэтому вынуждены создавать свои кланы и жить, не предавая друг друга.
   — И сколько вас в клане?
   — А вот этого никто никогда не узнает. У нас закон тайн. Я могу выдать первую и вторую тайны, но последующие девяносто восемь тайн останутся навсегда при нас.
   — Ты кто? Русская, эстонка, еврейка?..
   — У нас нет мастей. Раньше, после февральской революции, у нас национальный вопрос был в загоне, пока мы не съели всех своих националистов и шовинистов. Да, представь себе, сварили и съели. Это был последний в нашем мире акт каннибализма. С тех пор нет мастей, а есть общие паспорта, но без прописки. Любая крыса может отчалить в любую страну и область, без всяких дурацких виз и отметок.
   — И часто отчаливает ваш брат?
   — А какой смысл, если повсюду крысизм — одна вера и один правопорядок.
   — А в каком чине ты пребываешь, Шушера?
   — В переводе на ваш язык в чине старшины. Я в интендантских частях служу, потому и занимаюсь заготовкой продуктов.
   — А где ваш главный?
   — Этого даже я не знаю.
   — Я сейчас впущу собаку, и от тебя и следа не останется.
   — Какая чепуха! Собаки нас боятся.
   Я впустил Лоска. Он залаял в пустое пространство: Шушеры нигде не было.
   Лоск успокоился. Я разогрел суп, разлил в две миски, и мы приступили к трапезе. Суп был наваристый. От костей отделились довольно увесистые куски мяса. Я и мясо разделил поровну. Потом на газету я вывалил Лоску кости, и он с наслаждением приступил к десерту. Я обошел все углы. Шушеры нигде не было.
   На следующий день я увидел ее у плиты. Она стащила кусок хлеба со стола. Мне это не понравилось. Я ей снова сказал:
   — Мы так не договаривались, дорогая.
   — Мало ли о чем мы не договаривались. Ты лучше посмотри в зеркало. На кого ты стал похож со своей подозрительностью! Бросай лучше свои темные делишки и переходи к нам. Я переговорю с нашим секретариатом, чтобы тебя зачислили в роту ученых. У нас тоже есть психологическая служба. Мы готовимся перерезать всех собак и кошек. Мы создаем фракции и кланы, чтобы затем их уничтожить. Надо периодически делать чистки в своих рядах. Чем больше чисток, тем здоровее группы и кланы. Так говорит наш вождь.
   — Ты фашистка?
   — Я крысистка. Крысизм — это самое передовое в мире учение, благодаря которому все особи на земле примут облик, приближающийся к крысиному. Мы создадим электрические лабиринты, пройдя через которые любое существо либо погибнет, либо превратится в существо, напоминающее крысу.
   — У вас есть свои основоположники?
   — А как же! — проговорила она голосом Никулина.— Без основоположников никак нельзя. Две вещи должны быть еще, кроме основоположников. Это знамя и вера. Крысизм — наше знамя, а вера основана на преданности вождю. Наш вождь живет на Ближней даче, а между тем все считают, что он стоит во главе войск. Он никогда и оружия не держал в руках. Его оружие — интеллект. Известно ли тебе, что мозг крысы — это принципиально новое явление в мироздании? Так что подумай о лабиринте. Он скоро будет готов, и первая партия будет запущена к весне.
   Вот так моя подкорка измывалась над моим сознанием. И если бы я дал подкорке волю, то она непременно бы одела Шушеру в генеральский мундир, ибо в крысином голосе я точно улавливал интонации Микадзе. Да и кто, кроме него, мог говорить такие слова:
   — Я знаю семью Сталина, дружил с Василием, едва не женился на Светлане Аллилуевой... А вас я сразу полюбил... Полюбил, когда узнал, сколько сил вы вложили в колонию дробь семнадцать — этот памятник нашему покойному вождю...
   — Господь с вами, не вкладывал я никаких сил в этот памятник...
   — Не скромничайте. В данном случае скромность не украшает. Я читал ваши теоретические разработки, да и с Зарубой встречался. А когда я вас увидел, то мои чувства сразу упрочились. Вы как две капли воды похожи на одного моего друга, расстрелянного по делу Берии. Он на открытом суде в Оперном театре, когда шел процесс Багирова, открыто заявил: «Нас расстреливали, мы расстреливали, но и вас всех расстреляют!» Скоро наступит этот час, поверьте мне,— сказал Микадзе доверительно, и я ощутил на своей щеке тонкие крысиные усики. Лицо Шушеры удлинилось, она продолжала, точно Микадзе и не было в комнате: — Попомните мои слова, о Берии еще будут написаны книги, исследования, монографии. Сталин дураков не держал. Берия — это личность. Выдающийся человек, ученый, исследователь, государственный деятель. Какие там Фуше! Фуше — пигмей в сравнении с ним! Но о нем потом. Сейчас на повестке дня в борьбе миров — операция «Сталин». Да, это самая гигантская идеологическая и военная операция, которая когда-либо проходила в мире. Она тщательно подготовлена сионистами и американским капиталом. Операция «Сталин» — это удар по коммунизму, по всему международному рабочему движению.
   Генерал, поскольку наша беседа перенеслась в баню, не в какую-нибудь общую баню, а в настоящую финскую, выполненную из мрамора, с двумя бассейнами, креслами, трапезной, простым и циркулярным душем,— так вот, генерал встал и произнес передо мною речь, которая в общем сводилась к утверждению тезиса: операция «Сталин» — это самый крупный в истории политический шантаж, нацеленный на компрометацию мирового коммунистического движения.
   Мы вышли из парной, и генерал, несмотря на свой возраст, плюхнулся в ледяной бассейн. Отфыркиваясь, он, держась за поручни, вышел из бассейна, но поскользнулся и упал. Я подбежал к нему, когда он уже лежал на полу. Это было какое-то странное падение. Он вовремя сгруппировался, и ему удалось избежать сильного удара об угол мраморного бассейна. Я усадил генерала в кресло. Он смотрел на меня стеклянными глазами и мужественно говорил:
   — Это ерунда. Пустяки. А вот в операции «Сталин» нам предстоит победить. Иначе — смерть.
   — Но позвольте,— сказал я.— Выходит, не было тридцать седьмого года? Не было преступлений? Не было массовых убийств, лагерей смерти, репрессий и надругательств над человеком, над народами?
   — Запад боится того главного положительного, что дал нам 1937 год. Мы тогда разгромили «пятую колонну». Пятую колонну, организованную на нашей территории Троцким и Гитлером. Мы нанесли сокрушительный удар и по сионизму, и по фашизму. А кто все это организовал? Гениальный Сталин. И это признают все антисоветчики. Все сегодняшние антисоветские книги замыкаются на личности Сталина. Чего стоят одни заголовки: «Сталинская фракция», «Сталинский цезаризм», «Сталинские секретари», «Сталин указывает новых противников», «Личная власть Сталина», «Тайный советник вождя», «Ответственность Сталина», «Почему Сталину это удалось?», «Сталинизм», «Сталинские кадры», «Тезисы Сталина о государстве», «Столкновение между Лениным и Сталиным». А вы знаете, что на Западе сейчас существует целая наука, именуемая сталинологией? В тридцати научных центрах всесторонне изучаются проблемы экономики, управления и идеологии, гениально исследованные нашим вождем.
   — Не знаю,— сказал я.— У меня нет информации. А откуда вы знаете об этом?
   — Я побывал в сорока шести странах мира. Изучил этот вопрос досконально. Названные книги я не только прочитал, но и проработал.
   — Дайте мне что-нибудь почитать,— наивно сказал я.
   — У меня нет этих книжек,— нахмурился генерал.— Я сделал выписки на старогрузинском языке. Они лишь подтверждают мои мысли. Главной, ключевой темой этих книжек является тридцать седьмой год. Я должен вам сказать, что никто так не заботился о кадрах, как Сталин, и именно в эти великие тридцатые годы. Именно под его руководством, им собственноручно пишется ряд документов в 1936, 1937, 1938 годах. Вот, например, письмо от 24 июня 1936 года об ошибках при рассмотрении апелляций исключенных из партии во время проверки и обмена партийных документов. «Вопреки указаниям ЦК,— говорится в нем,— апелляции исключенных рассматриваются крайне медленно. Многие исключенные месяцами добиваются разбора поданных ими апелляций. Большое количество апелляций рассматривалось заочно, без всякой проверки заявлений апеллирующих...»
   Нам сейчас надо во что бы то ни стало вернуться к сталинизму. Меня в этой связи очень заинтересовал маколлизм. Мне стали известны потрясающие факты о его колонии.— И тут генерал перешел на шепот: — Я слышал, что в его колонию направляются номенклатурные кадры. Если нам удастся соединить народные массы с истинными сталинистами, мы достигнем цели. В этом единстве — основа прочности нашего государства...
   Генерал снова будто исчез, на его месте на задних лапках стояла отвратительная крыса. Живот у нее был совсем белый, точно она в муке вывалялась.
   — Это известка,— пояснила крыса.— Она никакого отношения к сталинизму не имеет. Отбеливаться нужно другими средствами. Ты хоть газеты свежие читал сегодня?
   — А что там? — спросил я, но крыса исчезла.

28

   — А, Шушера пришла,— сказал я, проснувшись. В зубах у крысы были свежие газеты.
   — Простите, я не Шушера, а Шушер,— был ответ.— Неужели не видно, что я мужчина, к тому же воин? Погоны у меня с генеральскими звездочками.
   — Шушер так Шушер,— ответил я, пытаясь вырвать у гостя газеты.
   — Я прошу ударение делать на первом слоге. Я вам не какой-нибудь француз. Я сибиряк. Чистых славянских кровей. Православие и народность, брат.
   — А мне сказали как-то, что у вас нет мастей.
   — В Греции все есть, так, по-моему, у вас говорят,— оскалил свои редкие зубки Шушер и добавил совсем тихо: — У нас есть один очень толковый крысин, работает по национальному вопросу. Пока что он стер все грани между городом и деревней, теперь мы шляемся где хотим, деревенские не отличаются от городских: везде со жратвою плохо, химией приходится давиться, отчего у крысят сплошное белокровие.— Шушер еще болтал что-то о предстоящем съезде, но я не слушал: стал просматривать газеты. Бог ты мой, что это?
   Две полосы — и полный разгром нашего цикла статей про колонию 6515 дробь семнадцать. Статью подписали Колтуновский, Надоев, Шапорин и — вот это новость! — Заруба.
   — Да ты не очень-то расстраивайся, загляни в концовку,— это Шушер рассмеялся.
   Машинально я заглянул в конец статьи, где авторы, ссылаясь на Энгельса, отмечали: «Дело идет не о проведении в жизнь какой-нибудь утопической системы, а о сознательном участии в происходящем на их глазах историческом процессе революционного преобразования общества». И далее: «Опыт названной колонии, возглавляемой энтузиастом-новатором и группой ученых, впервые применивших метод включенного воздействия, отважившихся внедриться в коллектив осужденных, еще и еще раз во всей полноте подтвердил важнейшие марксистские методологические принципы: «Коммунизм... не является теорией, оторванной от действительности и порожденной только фантазией», коммунизм — наша реальность, наша трудная жизнь, которую мы призваны преобразовать.
   — Какая фальсификация, какая ложь! Мы выступили против колонии как формы насилия и надругательства над людьми, а они славят это гнусное заведение как новый прообраз общества будущего.
   — Это и есть плюрализм мнений,— прогнусавил Шушер.— Ты, впрочем, не торопись. Прочти внимательно. Там немало принципиально новых идей, наблюдений, данных последних обследований с подключением новейшей диагностики, достижений зарубежных исследователей в этой области. Там я отчеркнул двумя линиями...
   Я прочел отчеркнутое: «Братство, любовь, тесное неформальное сотрудничество, возврат к природе приняли крайне уродливые формы, что массово подрывает нравственное и физическое здоровье членов этой прекрасной коммуны-колонии. Среди обслуживающего персонала, как и среди осужденных, распространены такие пороки, как алкоголизм, токсикомания, мужеложство, гомосексуализм, онанизм, что ведет как к значительному снижению производительности труда, так и к разрушению полноценных социалистических отношений между членами этого могучего и своеобразного коллектива, развивающегося, безусловно, на коммунистических началах. Не будем закрывать глаза и на плюсы этих теневых сторон. Чего греха таить, употребление спиртных напитков нередко является не средством ухода из действительности, а средством более полного самоосуществления личности именно в сфере коллективных отношений, то есть употребление спиртного надо рассматривать и как средство общения, в процессе которого формируются способности личности, повышается уровень общественной активности. Как выяснилось в ходе обследования, из ста случаев потребления спиртного в девяноста восьми случаях алкоголь потреблялся в коллективе, где обсуждались исключительно проблемы повышения производительности труда, повышения общественной активности, мастерство индивидуальной работы. То же можно сказать и о мужеложстве и других половых извращениях. Здесь мы имеем дело с исторически сложившимся и развивающимся феноменом, на который впервые обратили внимание такие крупные деятели Коммунистической партии, как Каменев, Бухарин, Ярославский, Сталин, Калинин, Молотов и другие. Коллективы колонии совместно с коллективом лаборатории НИИ проблем человека в настоящее время успешно завершают исследование по этому вопросу, причем новизна этой работы состоит в том, что здесь впервые изучены исторические корни названных негативных явлений, показаны принципиально новые пути для их преодоления... Впервые проблемы развития коммунистического движения рассмотрены сквозь призму быта как руководителей производственных и воспитательных коллективов, так и их подчиненных. Культура быта — это, как показывает наше совместное исследование, есть та величина, которая поможет нам решить многие идеологические и экономические задачи».

   — Ну как, старина?
   — Да ведь все поставлено с ног на голову. Все наоборот! Какая ужасная фальсификация! Какая клевета на наше исследование! Какая-то неслыханная склока...
   — А я люблю склоки,— захлопал Шушер в ладоши.

29

   — А я люблю склоки,— смеялся Сталин даже в обстановке официальных собраний.— Склока высвечивает, как правило, какие-то главные противоречия, которые надо безотлагательно решать. Склока означает, во-первых, что не все в порядке с организацией дела в данном коллективе. Во-вторых, склока свидетельствует, что в организации есть силы, активно выступающие против недостатков, но не имеющие достаточно сил или мужества выступить в открытую против недостатков. И в-третьих, склока помогает быстро и безотлагательно принимать меры против негативных явлений нашей жизни.
   В те ноябрьские дни двадцать пятого года конфликты в связи с очернительской линией журнала «Большевик», который редактировали Каменев, Бухарин, Ярославский и другие, развивался сначала подспудно. Политико-экономический двухнедельник ЦК РКП от 30 ноября 1925 года допустил не просто политическую ошибку, он оклеветал всю партию, весь цвет рабочего движения — вот какой слух разнесся с выходом журнала. Самые нелепые слухи ползли по многим другим городам, где успели уже ознакомиться со статьей Г. Тантулова «Опыт изучения быта партийца». Говорили о том, что эту очернительскую статью подготовили люди Троцкого и что Каменев все же занимает явно троцкистскую позицию, иначе как же он пропустил столь клеветнический материал? Крупные партийные работники недоумевали: «Как это могло произойти?» Некоторые острили, встречая друг друга вопросами, шутками:
   — Как в вашей партийной организации обстоит дело с сифилисом, гонореей и другими благородными болезнями?
   — У нас это совершенно исключено, поскольку введены мощные мастурбационные системы, позволяющие избегать ненужных контактов.
   Склока набирала силу, подытоживала: «Две третьих руководителей партии — сифилитики, алкоголики и — стыдно произнести — онанистПоследний толчок был дан тогда, когда группой товарищей с Путиловского завода было написано объемное письмо, где подвергалась резкой критике «меньшевистская позиция московского «Большевика», совершенно клеветнически сообщалось, что некоторые вожди совершенно неполноценны как производители, поскольку являются либо извращенцами, либо наследственными сифилитиками.
    В тот вечер, когда на квартире у Сталина собрались наиболее близкие ему люди, Молотов сказал:
   — Совершенно случайно мне довелось сравнить одно из заявлений, поступивших из «Ленинградской правды», с письмом, которое пришло в ЦК от рабочих «Красного путиловца». Взгляните, оба материала печатались на одной и той же машинке. В обоих текстах буква «д» выпадает из строчки. Значит, письмо написано не без ведома Зиновьева...
   — А какой смысл ему выступать против своих? — бросил реплику Андреев.
   — Очень просто все объясняется,— ответил Каганович.— Здесь Каменев разложил костер, а спичку бросил не он, а его дружки из Питера. Думаю, что здесь не обошлось и без Льва Давыдовича. Вот у меня тут есть еще одно письмецо от работниц Выборгского района. Тут пишут: «Мы молодые партийцы. На наших глазах идет неприятная борьба между разными группировками в партии. Приклеивают ярлыки друг другу; нельзя ярлыки с пивных бутылок приклеивать на бутылки с молоком. Если в московской организации, как пишут в журнале «Большевик», такие недостойные люди, то почему надо бросать тень на всех? Уже несколько месяцев я слышу, как обвиняют нашу ленинградскую партийную организацию. Но кто поверит, что товарищи Крупская, Зиновьев, Каменев, Бухарин — меньшевики? Мы знали и всегда будем держаться той мысли, что они являются первыми учениками и выполнителями ленинского учения». Так вот, я хочу обратить ваше внимание, товарищи,— продолжал Каганович,— почему эти работницы объединили в данном случае москвичей и ленинградцев? Почему вместе с ренегатом Зиновьевым называют Каменева и Бухарина?
   — Ясно почему,— ответил Калинин.— Делают сообща одно черное дело.
   — Надо немедленно принять меры! — это Ворошилов сказал.— В клеветнической статье, опубликованной в «Большевике», по сути, говорится о комсоставе партии, о нашей армии, о чекистах. Это просто неслыханная провокация. Надо немедленно принимать меры.
   — А какой эсеро-меньшевистский настрой! — это Микоян выкрикнул.
   — Это глубоко продуманная акция, и надо немедленно менять редакцию журнала.
   Реплики, предложения, высказывания были обращены к Сталину, а он молчал. Курил трубку, потягивая из стакана красное вино, и молчал.
   Был второй час ночи. Дверь приоткрылась. Надежда Сергеевна Аллилуева заглянула в комнату. Спросила:
   — Может, что-нибудь нужно, товарищи?
   — Неплохо было бы какой-нибудь закуски, а то мы уже проголодались,— сказал Сталин.
   Аллилуева через несколько минут принесла поднос с закусками. Вышла, тихонько затворив за собой дверь. В комнате было накурено, горела лишь настольная лампа, поставленная почему-то на пол, а потому был полумрак. Сталин сказал:
— Сейчас как никогда нам важно хранить единство партии. Сейчас, перед съездом, важно не допустить в нашей среде каких бы то ни было конфликтов и раздоров. Пусть они суются, а мы должны проявить предельную выдержку.
— Выдержка выдержкой, но смотрите, что получается: в Ленинграде едва ли не каждый день проходят демонстрации — выкрикивают лозунги против ЦК. Ленинградский губком явно занимает антипартийную позицию. И Зиновьев здесь, в Москве, находит поддержку, и прежде всего от Каменева, Сокольникова, Пятакова,— это Андреев сказал.
   — У вас есть доказательства? — спросил Сталин.
   — Есть! — ответил Андреев.— И я готов их привести...
   — Нет, нет, сейчас не надо. Если будем разбирать этот случай, приведете свои доводы.
   — Почему «если»? — спросил Калинин.
   — Потому что не исключено, что кто-то может быть заинтересован в том, чтобы мы попали в капкан. Вам никогда не приходилось ставить капканы? Это очень тонкая штука. Надо не только умело поставить, но и замести следы. А если не заметишь всех следов, то и напрасно ставить капкан. Будем рассчитывать на самое худшее. Если это для нас капкан, то лучше столкнуть в него противника Выигрыш будет двойной и даже тройной. Поэтому давайте не торопить события. И главное, давайте думать над тем, почему возникла эта ситуация. Что это — случайность или закономерность? Почему товарищи Бухарин и Ярославский согласились пропустить эту компрометирующую партию статью? И, наконец, почему статью напечатали именно за две недели до съезда, то есть в последнем предсъездовском номере? А может быть, здесь и не было никакого смысла? Может быть, здесь содержится намек на наш с вами образ жизни? Вы знаете, какими словами начинается великое произведение французского просветителя эпохи Возрождения Рабле?
   Сталин обвел присутствующих глазами и остановился на Молотове, затем на Андрееве, Радченко, Мануилъском. Никто не знал, какими словами начинается великое произведение Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».
   — А я еще в семинарии читал это великое произведение,— сказал Сталин.— Оно меня поразило своими первыми страницами, своим обращением к читателям. Рабле прямо так и начинает свой гениальный труд: «К вам, пьяницы и сифилитики, обращаюсь я. Вам, пьяницы и сифилитики, посвящаю свой труд!» Задумайтесь, почему Рабле предпочел обратиться к отбросам общества, а не к князьям и феодалам своего времени? Не знаете? Скажу. Тут, в этом обращении, заложена великая мысль. Рабле этим обращением сразу все ставит на свои места. Во-первых, он сразу говорит, что в обществе есть отбросы, то есть угнетенный класс, который по своему развитию значительно выше своих господ. Как сказал бы наш эрудированный Анатолий Васильевич Луначарский, здесь обозначен деклассированный рабочий класс. Во-вторых, он этим обращением как бы сказал, что те, кто правит обществом, значительно хуже деклассированных элементов, сифилитиков и пьяниц. А теперь с позиций этого раблезианского обращения взгляните на статью, опубликованную в «Большевике». Присмотритесь внимательно к содержанию этого выступления, и вы получите полный ответ на создавшуюся в нашей борьбе ситуацию. Что вы скажете по этому поводу, Лазарь Моисеевич?
   — Абсолютно с тобой согласен, Иосиф,— ответил Каганович.— В статье недвусмысленно подчеркивается, что верхушка партийного руководства именно из рабочих представляет собой, если хотите, отбросы общества, является деклассированными элементами. Я считаю, что этот факт никак нельзя оставить без внимания...

30

   — Чаинов? Что за чертовщина? Вы же в колонии дробь семнадцать.
   — А это уж позвольте мне знать, где мне быть.
   — Но как вам удалось? Шаг влево, шаг вправо...
   — Мы всегда и везде, запомните это, мсье Катилина, и влево мы, и вправо.— Чаинов сбросил в себя одеяние, и я сразу все понял: вместо подкладки — совершенно точно, я ошибиться не мог — была крысиная шкура с подпалинами, а Чаинов как бы между прочим подфутболил свою куртку, чтобы не видно было крысиной шерсти, и сказал:— Один из основоположников действительно сочинил свой труд, где про эти шаги влево и вправо. Я это произведение наизусть знаю, я даже спеть вам его могу,— и Чаинов, став в позу танцора, запел отвратительным дискантом: — «Две шаги налево, две шаги направо, шаг вперед и два назад!» Как у меня получается, господин тайный советник?
   — Почему же тайный?
   — А потому, что у вас за кадром другая жизнь идет. Не принцип айсберга, когда все в глубину, а правило буравчика: ладонь вправо, большой палец вверх, а за кадром свои делишки прокручиваете. Так дело не пойдет. Заварили кашу, так давайте же вместе ее расхлебывать. Давайте лезть на самую глубину, чтобы из-пид низу рикиш (Рикиш — арест.) гнать по-черному...
   — Господи, вы говорите языком Багамюка.
   — Тут собачьим языком заговоришь, а не то что багамючьим. Шутка ли такую пену гнать против всех рогов зоны! Придет час, я им всем бебики потушу. Что придумали: во главе государства стоят отбросы общества, деклассированные элементы... Не всякий Большой человек рецидивист: этот бритый шилом не терял времени, когда на квартире у Каменевых горел свет и искрилось в бокалах красное вино... Он имел свой взгляд на русскую историю.
   — А при чем здесь русская история?
   — А при том, что идея деклассированного элемента имеет свои корни. Сводить всю дореволюционную Россию к Грозному и Петру Первому, а все послереволюционные годы — к Сталину и к его клике, как вы изволите выражаться, это все равно что сводить всю историю Франции к Варфоломеевской ночи и к Робеспьеру. В понятие «деклассированный» входит понятие «раб». А отсюда и все разговоры о рабьей русской покорности, бескультурье, шариковшине, о том, что «архипелаг ГУЛАГ» — постоянный спутник русской истории. Будто бы не было у нас своих Болотниковых, Разиных и Пугачевых. Да мы, если хотите, всегда страдали от бунтарства, а не от покорности, об этом и ваш Бердяич говорит. Я надысь встречал Шкловского. Разговорился с ним. Он в ту же дуду: «Не было культуры в России. Были одни рабы». Я ему: «А Пушкин, Толстой, Чехов?» А он: «Это все повторение западных азов. В России если кто и был, так это два типичных гения». И знаете, кого он мне назвал? Не угадаете. Он мне назвал только двух самобытных творческих личностей — Аввакума и Савинкова. Я у него спрашиваю: «Ну а Достоевский?» А он: «А что Достоевский? Примитивный пересказ идей Библии». Нет, увольте, сударь, это я так не оставил. Мое родовое партийное мессианство не позволило оставить Шкловича на вольных наших просторах. Я его спровадил туда, в дробь семнадцать, хай, падло батистовое, врубается в маколлизм, а то плел мне, чушонок: Россия, дескать, милостивый государь, не имеет своей истории, а тем более истории утопической, социалистической, сюрреалистической и неокоммунистической. Да у нас всего невпроворот, сучье вымя! И этих утопий пруд пруди, и нам незачем бить пролетку по чужим загонам, незачем гнать гамму (Гнать гамму — фантазировать.), чтобы из этой утопии учинить гоп-стоп (Гоп-стоп — разбой.), а потом гореть буксами (Гореть буксами — доказывать свою вину.), век нам свободы не видать! Заруба так и сказал: «Нет у нас деклассированных! Любой может стать гением! И какой же русский не любит быстрой езды, сучий топор!» И мы с Зарубой установили, что разговоры о нашем рабстве и бескультурье оттуда пошли. От врагов наших, милостивый государь. И вот тут-то я и хочу поставить вопрос, который в свое время, именно в ноябре 1925 года, поставил Сталин перед собравшимися соратниками: зачем понадобилось меньшевикам и эсерам внушать советским гражданам взгляд, будто русские — это народ рабов, всегда преклонявшихся перед жестокостью, пресмыкающихся перед сильной властью, ненавидящих все чужое и враждебное культуре, а Россия — вечный рассадник деспотизма и тоталитаризма, опасный для всего мира? Сталин занял прямо противоположную позицию. Чем меня привлек ваш Заруба, так это мессианизмом, если хотите. Что такое мессианизм? Это вера некоторой социальной группы в свое высокое предназначение определять не только судьбу своего народа, но и судьбу всего человечества. Сталин шел именно по этому мессианскому пути, потому и Бердяев ему поверил. Маколлизм — это революционное мессианство, которое так необходимо нам, хотя бы для того, чтобы перехватить пальму первенства у сионистов. Не они избранный народ, а мы, социалистическая общность; заметьте, я не называю русских, или татар, или грузин, или армян, я называю социалистическую общность, которая создала новый тип человека, по сути своей антинационального, антинародного, мессианского, но не шовинистского. Вот так, батенька!
   — Что это вы на старый лад все говорите — «милостивый», «надысь», «батенька»? — сказал было я, но Чаинова и след простыл. За окном хрустел снег и что-то назойливо поскрипывало, точно сосна расщеплялась от сильного ветра.

31

   Проснулся я. действительно от скрипа, переходящего в визг. Чей-то препротивный голос выводил звуки, которые вместе собирались в длинное дребезжание: «де-клас-с-с-си-ро-ван-ный». Потом отчетливо было произнесено: «Ты деклассированный. У тебя нет класса. За тобой ничего не стоит». А потом пошла брань: «Всю прошлую культуру сожрали. Ваши гнусные попытки возродиться ничего ке стоят! Из чего возрождаться? На какой основе? За нами, крысами, стоит учение основоположников. Тысячи лет развивалась наша генерация. Да, да, из человекоподобных обезьян были выведены сначала водяные крысы, именуемые теперь ондатрами, а уже из них ветвь расслоилась: суслики и хорьки — это печенеги, варвары, половцы; они в норах, как последние скоты, живут, всю свою обезьянью манеру растранжирили в беготне по полям. Другая ветвь, не охваченная крысиным ренессансом, осталась недоразвитой и получила название «мышей», отсюда и мышление — самая убогая часть бытия, и, наконец, третья ветвь — это мы, крысы, всесторонне развитое, организованное общество, обеспечивающее соответственно гармоническое развитие каждому своему члену, разумеется с учетом классовой принадлежности. Четыре февральских, три мартовских и семь носорожьих революций позволили создать такое устройство общества, где все основные вопросы решаются исключительно тайным голосованием, однако с учетом накопленного жира и необходимых промтоваров. Отличительная наша черта — умение использовать достижения всех смежных животных, населяющих планету. Нам незачем, скажем, осваивать космос, за нас это провернут двуногие бестолочи, которым все равно, куда девать свой силы и нажитое добро, а мы уже со стопроцентной надежностью слетаем в тартарары, разумеется после того, как там побывают собаки, люди, кошки и женщины.
   Огромная крыса высунулась из норы, махнула, должно быть своей товарке, рукой, то бишь лапой, совершенно белой изнутри и рыжей снаружи, и заговорила голосом — Господь мой, вот чего я больше всего боялся! — крыса заговорила голосом моей Любы. Я потрогал свой лоб, он был мокрый, а во рту совсем пересохло.
   В дверях стояла Люба.
   — Нет, нет! — закричал я.— Не подходи ко мне.
   Я не знаю, почему я так закричал, почему я сказал именно эти слова, только она, это уж точно я помню, пожала плечами, сделала, впрочем, еще одну попытку приблизиться ко мне, а я застонал:
   —
Умоляю. Ради бога. Я же тебя не звал. Нельзя ко мне. Ко мне сейчас должны прийти. Точнее, они уже здесь.
   Люба недоуменно глядела на меня, а я повторил:
   Да, да, тебе надо немедленно уйти. Очень прошу. У Каменевых уже горит свет. Я должен быть там...
   Я помню: Люба заплакала. Мне было ее очень жаль. Но я ничего не мог поделать. Я боялся разоблачений. Я всю жизнь боялся... Чего-нибудь, да боялся...

32

   В то самое время, когда повсюду обсуждалась эта отвратительная мысль о деклассированных элементах, пришедших к власти, на квартире у Каменевых горел свет. Здесь было не так много людей: Зиновьев, Радек, Сокольников, Луначарский, Розенгольц и Крестинский.
   Говорили об этой злополучной статье. Смеялись. Острили. Радек шепотом рассказывал (только для мужчин) анекдот о том, как в одной дивизии по рекомендации журнала «Большевик» провели анектное обследование членов дивизионной парторганизации; оказалось, что при Троцком все в дивизии было свежее: и рыба, и сифилис, и гонорея, а теперь все запущенное.
   — Это пошловато, Карл. Ситуация обостряется, и надо в связи со съездом что-то предпринимать радикальное,— сказал Каменев.— Эта статья серьезнее, чем вы думаете. Впервые мы обозначили, что такое власть сегодня. Под флагом борьбы с расслабленностью и буржуазным индивидуализмом всюду идет уничтожение интеллигенции. Сталин и его компания ежедневно инструктируют десятки руководителей губкомов, ведомств, военных подразделений. Если с такой активностью и дальше пойдет смещение кадров, от завоеваний революции ничего не останется.
   — Он заинтересован в том, чтобы на основных постах были деклассированные элементы. Какой спрос с пьяницы? Они у себя устраивают попойки — это самый легкий путь привлечения ограниченных людей на свою сторону,— сказал Сокольников.
   — А вы хотели, чтобы диктатура пролетариата состояла из одних интеллигентов? — сказал Рыков.— Пролетариат есть пролетариат. Пролетариат всегда пил, всегда образовывал толпу, всегда жаждал вождя.
   — История знает вождей двух типов,— вмешался в спор Луначарский.— Вожди элиты, как Цезарь, Лютер, Наполеон, и вожди толпы — Мюнцер, Спартак, Разин, Пугачев. Сегодняшняя история дала нам новый тип вождей. Пожалуй, революция не может продолжаться, если не будет выделять из своей среды вождей...
   — В этом вся загадка исторического развития,— сказал Пятаков.— Какие вожди займут пустующее место. Вожди толпы, ориентированные на деклассированные элементы, или вожди культуры и разума, способные повести за собой массы.
   — Свято место пусто не бывает,— засмеялся Радек.— Пока мы здесь болтаем, Иосиф и его братья все бразды правления прибрали к рукам.
   — Все решит съезд,— сказал Каменев.— Могу вас заверить, что многое будет зависеть от того, насколько мы сумеем убедительно выступить на съезде. Насколько сумеем поддержать друг друга. Я буду требовать выполнения завещания Ленина: Сталин не должен занимать пост Генерального Секретаря.
   — Неужто ему мало быть членом Политбюро? — улыбнулся Радек.
   — Еще неизвестно, что выкинет на этом съезде Троцкий,— заметил Розенгольц.
   — Песенка Троцкого спета. Он сам это понял и полностью переключился на книги.
   — Я от его «Уроков Октября» не оставил камня на камне,— сказал Сокольников.— Я его поймал на таких неточностях...
   — Ты уже писал об «Уроках Октября», причем неубедительно.
   — Сейчас заканчиваю новую работу,— ответил Сокольников.— Если выступит Троцкий, мне придется бить справа и слева, и Троцкого и Сталина.
   — Ты профессиональный раскольник,— заметил Радек.
   — Поразительно, как все оказывается перевернутым. В свое время мещане от революции клеймили Ленина за сектантство и раскольничество. Исторически же «сектантство» и «раскольничество» Ленина были только необходимым и неизбежным средством отстаивать и развивать те именно непосредственно революционные стороны марксизма, которые стали живой водой для мирового пролетариата,— это Зиновьев заметил мрачно.
   — Опаснее всего сектанты-теоретики,— улыбнулся Радек.— Иосиф и его братья терпеть не могут неосектантства...
   — А здесь действительно любопытная диалектика,— заметил Луначарский.— Великая идея рождается сначала в одной голове, потом захватывает малую человеческую общность, прозванную в народе сектой. Секта или группа исповедует свое учение и привлекает на свою сторону миллионы. Так было с христианством, и так было с учением Маркса...
   — Опять вы, Анатолий Васильевич, соединяете Христа и основоположников. Если вы таким образом станете решать и национальный вопрос, нам несдобровать...
   — Полностью согласен с Анатолием Васильевичем. В тяжелой сектантской, раскольнической двадцатилетней борьбе Ленина против лучших представителей умиравшего периода рабочего движения вырастали новые силы. Мертвое хотело заглушить живое, но живое выжило и победило и через головы живых мертвецов протянуло руку вечно живым коммунарам Парижа и заветам Маркса.
   — Лео, не говори красиво,— заметил Зиновьев.
   — Прекрасно сказано,— покачал головой Луначарский.
   — У Ильича не было любви к власти. И это главная черта будущего вождя революции. Сейчас снова стоит один и тот же вопрос. .Мы не должны допустить к власти вождей из рабов, вождей из холопов и хамов!
   — А хам грядет!
   — Скорее всего,— сказал Каменев.— Мы — интеллигенты-теоретики. Мы боимся оружия, боимся побед. Мы теоретизируем по поводу того, надо ли нам побеждать.
   — Что же прикажете делать? — спросил Сокольников.
   — Теперь все решит съезд,— повторил Каменев.
   На следующий день в Моссовет, где был кабинет Каменева, приехали два члена ЦК, Каганович и Микоян.
   Встреча носила чисто дружеский характер, и ее финал обещал быть ничем не примечательным.
   — Слишком много кривотолков вокруг этой пресловутой статьи в «Большевике»,— сказал, улыбаясь, Микоян.— Надо как-то снять этот вопрос.
   — Статья была, как вы знаете, посвящена первому тщательному обследованию партийцев, о чем в свое время было принято решение на Политбюро, которое проводил Сталин,— ответил Каменев.
   — Все правильно. Никто не подвергает сомнению содержание и качество статьи. Сталин высоко оценил ее проблемность и назревшую актуальность. Но вот масса писем, которые идут в ЦК, настораживает. Запахло скандалом, который никак нежелателен перед съездом,— это Каганович пояснил.
   — Что же прикажете делать, добрые люди? — улыбнулся Каменев.
   — Вот мы и пришли к вам посоветоваться. Мы захватили с собой ворох писем из разных уголков страны. Поглядите, как реагирует оскорбленный народ.
   — Я представляю,— ответил Каменев, листая корреспонденцию.

   — А может быть, поставить этот вопрос на одном из заседаний Секретариата или Политбюро? — бросил пробный шар Микоян.
   — Думаю, что этого не следует делать,— сказал Каганович, поглядывая на Каменева,— Сталин в последние дни не в духе.
   — Что значит не в духе? — возмутился Каменев.
   — Это все-таки с ним надо обговорить,— сказал Микоян.— Я не решусь ему об этом докладывать. Вот если бы вы, Лев Борисович, позвонили Сталину...
   Через минуту Каменева соединили со Сталиным.
   — У вас есть готовое решение по этому вопросу? — спросил Сталин.
   — Еще нет, но мы склоняемся к тому, чтобы обсудить эти проблемы на одном из заседаний Политбюро. К тому же определить дальнейшую линию журнала нам перед съездом просто не помешает, Иосиф Виссарионович,— ответил Каменев.
   — Если склоняетесь готовьте этот вопрос. У меня нет оснований не доверять вам, Лев Борисович. Единственная просьба: чтобы сама постановка вопроса, каким бы он кратким ни был, не была формальной. И поручите этим вашим собеседникам подготовить неплохое решение.
   — Хорошо,— ответил Каменев и положил трубку.

33

   Я подловил себя на том, что стал бояться, как бы меня не заподозрили в какой-нибудь психической болезни. В свое время был сделан намек: «Хорошо, мол, что в лагерь, а то мог бы и в психбольничку загудеть...» А тут крысы. Самое гнусное — вижу реальных крыс и сомневаюсь: а вдруг их нет, вдруг это мне только кажется? Вот и сегодня утром на столе была эта, без подпалин, с хвостом обрезанным, косилась в мою сторону: дура, не понимает, что я ей добра хочу, не подложил ей бутербродик с отравой, а то бы... Когда постучала Марья Ивановна, крыса спрыгнула на пол. Я накинул пальто на плечи, встретил хозяйку.
   — Ну как вы тут? Все в порядке? Не стучал больше никто?
   — Нет, тишина. Только вот крысы появились.
   — Этого не может быть. Откуда крысам здесь взяться? Сроду их не было. Они возле магазина. Там их много. А сейчас снег. Не добежит крыса из магазина к нашему дому. Да и зачем?
   — Я тоже так думаю. Только действительно крысы появились. Я заглянул на чердак. Там у вас, кстати, подшивка журнала «Большевик» за двадцать пятый год, это еще когда его Бухарин с Каменевым редактировали.
   — Это дед мой собирал. Но насчет крыс — это странно.
   — А вы посидите тихонько минут пять, вылезет сейчас.
   Господи, и как у меня вырвалась эта дурацкая фраза! И как же мне хотелось, чтобы моя знакомая выползла из норы, ну хотя бы морду свою паршивую показала!
   Марья Ивановна притихла, и я молчал, и, к счастью моему, из угла донесся шорох, и из-под шкафа вылезла огромная крыса, вот тут уж я точно мог сказать, что эту мадам я видел впервые. Как же я обрадовался! Как же я вскрикнул:
   — Вот она, Марья Ивановна, а то, знаете, мне даже неловко перед вами было! Меня и так все на работе стали подозревать в какой-то чертовщине. Видите? Видите, она и вас не боится ни капельки!
   — Как же не видеть! — закричала Марья Ивановна.— Сроду не видела такой огромной крысы.
   — Может быть, это не крыса. Может быть, это бес какой-нибудь?!
   — Господь с вами в своем ли вы уме. А ну марш, скотина такая! — Марья Ивановна швырнула в крысу плоскогубцами. Крыса исчезла.— Надо что-то предпринимать. Я им свеженькие бутербродики приготовлю.
   Пока Марья Ивановна готовила бутербродики, я думал о том, что непременно расскажу на работе, как Марья Ивановна запустила в живую огромную крысу плоскогубцами. Пусть знают правду. Я ликовал. С одним фантомом покончено: крысы — это наша реальность, а не плод больного воображения. Теперь бы Марье Ивановне и другой фантом высветить — показать бы ей, как крыса в живого генерала Микадзе, а потом в Чаинова превращалась у меня на глазах. Я даже представил, как я говорю хозяйке: «А вы повремените маненько, Марья Ивановна, эта, с подпалинами, сейчас в генерала Микадзе обернется». А она как вскрикнет: «Какие еще генералы?» А я скажу: «Сейчас увидите, только, возможно, долго надо ждать, потому что генерал не всегда свободен, может быть, мемуары пишет или былые сражения анализирует, у домашней доски сидит и рассматривает начертанные мелом боевые позиции. Я такую доску в бане у Микадзе видел, он преподавал в академии курс, который назывался: «Полководческий гений Сталина», а может быть, генерал и на рынок пошел, с авоськой, на генеральскую пенсию купить чего-нибудь свеженького, генералы любят все свежее». Вся эта ерунда в моей голове прокручивается, как в кино, и на меня уже глядит с некоторым подозрением Марья Ивановна и даже спрашивает:
   — Что это с вами? Вы вроде бы как не в себе...
   — Да нет, в себе я. Вспомнил, как ко мне один генерал приходил. Препротивная, знаете, личность, точь-в-точь как крыса с подпалинами.— Я еще что-то бормочу, а Марья Ивановна уже не слушает, уходит.
   Я остаюсь наедине со своими мыслями. Ничто в мире не исчезает бесследно. Иллюзии нередко обращаются в реальность, а реальность в иллюзии. Мертвые живут с нами, иначе откуда взялась у тех же русских философов мысль о том, что история — это и есть наша душа? Мертвые не только в наших душах, они еще и рядом. И живые, о которых мы думаем, с которыми не расстаемся духовно,— они тоже всегда рядом. Злые люди обращаются в крыс и других мерзких животных, а просветленные — в прекрасных птиц, или деток маленьких, или старцев добрых. Мне пока является всякая гадость. Падло батистовое, как выражался Багамюк. Зато кадры исторического содержания воскрешаются с точностью до микрона. Вот они, кажется, собрались. Впрочем, нет, идет обычное заседание...

34

   Заседание шло третий час. Неожиданным было для Каменева то, что председательствовал Бухарин. Странным было, что один из главных редакторов журнала «Большевик» Бухарин занял не только нейтральную позицию, напротив — наступательную, будто к изданию имел лишь косвенное отношение. Неведомо было Каменеву, что незадолго до заседания у Бухарина побывал Сталин.
   — Послушай, Николай,— начал тогда разговор Сталин.— Как ты относишься к журналу? Устраивает тебя журнал? На каких теоретических позициях он стоит? Стал ли журнал теоретическим компасом партии, государства?
Сначала Бухарин колебался, а затем четко отвечал на все вопросы отрицательно: «Нет».
   — Значит, дыма без огня не бывает,— сказал Сталин.— Значит, товарищи с мест правильно подают сигналы. Значит, здесь мы имеем дело не со случайно возникшей склокой, а с сознательно и преднамеренно организованными действиями, направленными на компрометацию революции, на принижение роли партийцев от станка. Значит, снова возникает вопрос, куда и за кем пойти.
   — Я думаю, именно эти вопросы и надо обсудить на Политбюро в связи с ошибками журнала «Большевик».
   — Мне кажется, ты прав. Именно в связи с политическими ошибками журнала, именно в связи с подспудными течениями, которые взращивают платформу новой оппозиции, оппозиции, к сожалению, троцкистской по существу. Но главное, чтобы не формалистски подойти к обсуждению. Главное, чтобы до конца по принципиальным позициям отстоять ленинское и — я думаю, теперь можно без оговорок добавить — бухаринское учение о факторах строительства социализма в одной стране.
   — Многое будет зависеть от того, кто будет председательствовать на этом заседании,— сказал Бухарин.
   — Никто, кроме тебя, не сможет с настоящей партийной принципиальностью повести это дело. Ты теоретик-ленинец, ты несешь ответственность за допущенные ошибки, ты знаешь всю журнальную кухню, все первопричины допущенных ошибок.
Польщенный Бухарин согласился. И теперь Сталин сидел в сторонке и, как всегда, что-то чертил в своем блокноте.
   — Мы недостаточно бдительны,— говорил Бухарин.— Мы постоянно забываем о том, что мы со всех сторон окружены врагами. Внутренними и внешними. Господа Каутские приравнивают нас к абсолютизму Романовых, клевещут на нас, говоря о неслыханном непрекращающемся терроре и о постоянно растущих восстаниях против советской власти. Всякий, знакомый с фактами, знает, что теперь говорить о восстаниях и о терроре, говорить о том, что грубая сила революции уничтожает культуру и интеллигенцию в нашей стране,— значит не знать нашей реальной жизни, наших достижении. Никогда еще пролетариат не имел такого доверия к нашей партии, как сейчас. Никогда крестьянство в своей массе не было настроено так советски, как в настоящее время. Никогда советская власть не была так внутренне прочна, как в данный момент. И никогда не было так мало репрессивных воздействий, как в текущий период нашей жизни. И это случилось потому, что во главе государства стоят лучшие люди страны, стоит партия, вооруженная действительно научным знанием, научным марксистско-ленинским учением. Факты говорят, что авторитет партии в массах растет неслыханно. Двести пятьдесят тысяч Ленинского призыва, полтора миллиона комсомольцев, столько же пионеров, шесть миллионов членов профсоюзов, сто пятьдесят тысяч рабселькоров и так далее строят новое общество, шаг за шагом вытесняя старые формы в политике, в экономике, в культуре, в быту. Я назвал четыре направления нашей жизни. И здесь сегодня мы не случайно заговорили об этом четвертом, бытовом направлении. Товарищ Сталин в свое время правильно поставил задачу: надо не игнорировать быт, надо быть коммунистом всюду — в семье, в политике, в общении, в повседневном труде. Только в этом случае за нами пойдут массы. Я только теперь понял и осознал всю мерзость публикации статьи Тантулова «Опыт изучения быта партийцев». Полагаю, что товарищи правильно оценят ее вредный, клеветнический характер.
   Слово взял Каменев.
   — Безусловно, статья Тантулова содержит некоторые перегибы, и мы в редакции отметили это. Больше того, мы тщательно проанализировали основные направления работы журнала. Но я хотел, чтобы сегодняшний разговор был действительно партийным и принципиальным. Статья является первой попыткой освещения опыта изучения быта партийцев на основе социологических обследований! Как было нам в свое время рекомендовано, мы решили проанализировать жизнь партийцев в следующих моментах — здоровье, семейный быт, культурная и партийно-бытовая жизнь. В статье излагаются объективные факты, объективные противоречия, и мне казалось, что, отмечая недостатки в бытовых вопросах, мы нацеливаем партийные организации на всестороннюю работу по воспитанию наших кадров. И мне в данном случае непонятна позиция товарища Бухарина, который прекрасно знал об этой статье, по-моему, редактировал ее, и у него и мысли не возникало тогда, что эта статья служит нашим врагам и носит клеветнический характер, В статье отмечается большая заболеваемость партийцев: из трехсот четырех обследованных — сто девятнадцать больных, а тридцать четыре жалуются на переутомление или «среднее здоровье». Один из этой последней группы со средним здоровьем заявил: «Как будто здоров, но трясутся руки, не чувствую запахов». Или вот рабочий из Иваново-Вознесенска: «Чувствую себя жизнерадостным, но врачебная комиссия нахала малокровие и что-то с легкими». Многие указывают на неспокойный сон, снятся кошмары по ночам, кричат, плачут и убивают во сне. В статье проанализировано соотношение объективных и субъективных факторов заболеваний. Отмечается, что субъективная пролетарская воля не хочет считаться с мелочами, зародышами сложных заболеваний, но объективно эти зародыши имеются у большинства партийцев, являя собой опасную картину. Необходимо отметить, что характер заболеваний партийцев почти исключительно обусловлен историческими и общественными причинами. Многие партийцы указывают, что гражданская война, плохое питание, постоянные перегрузки в работе дезорганизовали нервную систему, а малокровие и желудочные заболевания обусловлены недоеданием и грубой пищей донэповских времен. Товарищи, это все объективные факторы, и мы должны подумать о том, какие нужны меры по улучшению здоровья наших партийцев.
   — Мне непонятна позиция товарища Каменева,— взял слово Калинин.— Либо он не желает видеть того вопиющего безобразия, имевшего место на страницах журнала, либо он, попросту говоря, нас дурачит. Если товарищ Каменев считает, что журнал «Большевик» дал объективную картину, я бы сказал, не бытовой, а моральной жизни партийцев, то она совсем не такая, какую нам только что нарисовал товарищ Каменев. 208 человек из 304 — это пьяницы, сифилитики и онанисты. Это прямая клевета на кашу армию, на нашу партию. И эта клевета на руку нашим врагам.
   — Нет, вы послушайте, товарищи, как разворачивается этот вопрос на шестьдесят восьмой странице,— начал выступление Каганович.— Мы имеем следующие формы разрешения «полового вопроса»: общение с проститутками, постоянная связь,— это значит имеется в виду и с проститутками и с любовницами. «Недурно пристроились большевички»,— станет потирать ручки какой-нибудь нэпманчик, читая вслух в какой-нибудь лавчонке это место в статье. И дальше особо выделено — «общение с чужими женами», которое позволяет удовлетворять половые потребности наших партийцев. Есть еще категория партийцев, которые удовлетворяют свои животные потребности по принципу «как придется» или «случайно». Здесь дается существенная оговорка о том, что это «как придется» осуществляется «только не с проститутками», значит, в данном случае подчеркивается нравственный характер общения, и снова новое уточнение — это «как придется» реализуется или «по обоюдному согласию», или «с любимыми женщинами». Значит, в остальных случаях, так надо понимать, не учитывается обоюдное согласие, значит, общение основывается на насилии, когда, может быть, используется служебное положение, власть и прочее. Ничего себе объективная историческая обусловленность явлений! Правда, журнал отмечает, что, дескать, нечего бить тревогу, всего шесть процентов имеют постоянные связи с определенным лицом.
   — Какая-то мерзость,— сказала с места Крупская.
   — Я прошу прощения, но не могу не остановиться еще на одной мерзости, о которой здесь сказано,— продолжал свое выступление Каганович.— Читаю текст, страница шестьдесят восемь. Онанизм. Им занимаются на триста четыре человека всего состава парторганизации лишь семнадцать человек. Заметьте, товарищи, как обнадеживающе и успокаивающе звучит это краткое и обстоятельное слово «лишь». Так вот, из этих семнадцати — тоже весьма утешительные данные — только двое занимаются «систематически», остальные пятнадцать указывают: «редко» или «случайно». Таким образом, процент онанистов, пишет журнал, к холостякам составляет четырнадцать и две десятых процента, а ко всей организации пять с половиной процентов. Далее совершенно убийственные данные о том, что партийцы со стажем до двадцатого года не дают ни одного случая онанизма. Стало быть, как здесь отмечал товарищ Каменев, объективные исторические закономерности привели к усилению действия субъективных факторов! Какой позор, какая клевета! Надо ли комментировать, товарищи, какой вред принесла уже эта статья, опубликованная в главном теоретическом журнале нашей партии?!
   — Товарищи, журнал «Большевик» — это наше боевое оружие,— начал свое выступление Молотов.— Большинство статей носит острополемический характер; высокоидейный и высокотеоретический их уровень не вызывает сомнений. Мне в первую очередь хотелось бы отметить серьезные и глубокие выступления по экономическим и социальным проблемам — это прежде всего статьи товарищей Бухарина, Рыкова, Томского, Степанова, Ярославского, Дзержинского и многих других. Но эта статья смазывает напрочь достижения журнала. Эта статья носит не только клеветнический характер, но уничтожает наши достижения, она написана в духе разнузданной лжи, в духе худших традиций бульварной буржуазной прессы. Здесь мы имеем дело с оголтелой пропагандой распущенности, с проповедью буржуазного индивидуализма, насилия, разврата. Я воспринял эту статью, товарищи, как личное оскорбление. Она действительно, как правильно уже здесь заметили, носит мерзопакостный характер! Чего стоит, например, такое откровение о том, что три процента партийцев удовлетворяют половые потребности поллюциями, что, как разъясняет нам журнал, является лишь фикцией удовлетворения. Или соображения о том, что большинство партийцев никак не удовлетворяют своих половых потребностей. Какие тут объективно-исторические закономерности, никак не ясно. С одной стороны, всем непартийцам и будущим партийцам дается понять, что коммунисту можно развратничать направо и налево, что тоже ни к чему хорошему не приводит, а с другой стороны, настоятельно утверждается, что партийная работа настолько вымучивает людей, что они уже, пожалуй, и не способны к половым отношениям. В журнале пишется, что второе место по величине процентного коэффициента занимают воздерживающиеся от половых связей, которые «никак» не удовлетворяют половых потребностей. Их тридцать пять процентов. Воздерживающиеся неодинаково относятся к своему воздержанию. Правда, общее для всех них, снова устанавливается закономерность на страницах журнала, то, что воздержание их не добровольное, а, значит, насильственное, значит, кто-то посягает на свободу партийцев. Как же это близко к той мерзкой буржуазной пропаганде, которая расписывает нашу молодую республику как страну с изуверским тоталитарным режимом, которая налагает вериги, цепи, колодки даже на интимные отношения людей! Я бы сказал, дальнейшие рассуждения журнала явно основываются на концепции Троцкого об аскетизме коммуниста; я прочитаю это место: «Часть партийцев жалуется, что «страдают», или «приходится мириться с положением», или что «живет аскетом», и, пожалуй, большая часть переживает то же, что этот партиец, который сообщает: «Некогда думать о половой потребности... Беспрерывная работа и отчасти спорт убивают, пожалуй, всю половую энергию». Эта категория, далее отмечает журнал, вербуется. Интересно, кем же это вербуется? Троцким? Каменевым? Каутским? Может быть, Бухариным? Так вот, вербуется — так и сказано — из наиболее занятых сложной нервно-мозговой деятельностью политработников и части комсостава и как бы иллюстрирует известное положение Зигмунда Фрейда о переключении энергии из половой сферы в сферу высоких умственно-общественных интересов, что означает «сублимацию».
   Неожиданно все оглянулись в сторону Сталина, который, закрыв лицо обеими руками, громко смеялся.
   — Вы меня, ради бога, извините,— оправдывался он, вытирая платком слезы на глазах.— Но эту белиберду я воспринимаю лишь как несусветную чушь. Извините меня, не могу по-другому. Однако,— он в одно мгновение стал серьезным, и на его лице не осталось ни тени улыбки,— сколько времени мы тратим на такой бред!
   — Не согласен,— перебил его Калинин.— И вот почему. Меня настораживают два момента, которые имеют место в этой статье и, может быть, во многих других публикациях журнала. Первое — это некоторое противопоставление личности коллективу, а второе — этакое скатывание в сторону буржуазного образа жизни, в сторону буржуазных свобод, буржуазной расслабленности и буржуазной демократичности, как известно имевшие место в последних книгах товарища Троцкого. Вы подумайте, какой же вывод делается автором статьи, когда он говорит о том, что общению партийцев с проститутками препятствует партийность. Да, да, товарищи, здесь так и говорится, цитирую это место: «Общение с проститутками занимает наименьшее место, и нам кажется, что есть основания видеть в этом большую тормозящую сдерживающую силу партийности, партийной коллективности над личностью». Значит, выходит, что личность не сама по себе нравственна, а в силу того, что над ней совершается насилие со стороны коллектива. И далее: «Интересно сравнить эти данные с данными беспартийных. Вероятно, последние данные показывали бы большую «свободу» в разрешении подового вопроса, так как воспитывающе-держивающее влияние коллектива играет в поведении беспартийного гораздо меньшую роль». Давайте, товарищи, посмотрим, на какие же мысли и на какие выводы наталкивает журнал нашего читателя? Выходит, что процент венерических заболеваний и прочих отклонений, названных здесь, в народе значительно больше, чем в среде партийцев.
   — Исключая аскетов, как утверждает в этой связи товарищ Троцкий,— бросил реплику Бубнов.
   — Здесь почти не касались вопросов, связанных еще с одной порочной областью быта партийцев,— сказал Андреев.— Это пьянство. Журнал строго разделил пьющих на две категории: злостных пьяниц, которых немного, но они есть, и пьющих редко или немного — таковых сорок восемь и шесть десятых процента. В целом, заключает журнал, мы имеем дело не с пьянством, а с выпиванием. Каковы же те принципы, которые мешают стопроцентной трезвенности? Автор обследования разделил отвечающих на две категории. Первая — такая бездумная публика, которая и сама не ведает, что пьет, и ответы дает, напоминающие детский лепет: «Хочется просто», или: «Пью без всяких причин». Подведена здесь и научная база: выработан, дескать, «выпивательский» условный рефлекс. Оказывается, существуют определенные раздражители, которые являются причиной «питья». В одних случаях эти раздражители строго осознаны, выработаны и установлены, а в других случаях — неосознаны. На третьем месте стоят те, кто считает выпивание вина «полезным» для возбуждения аппетита, поднятия энергии, снятия усталости. Они составляют двадцать три процента пьющих. На четвертом месте — пьющие по эмоционально-субъективным причинам: «Пью, чтобы поднять тонус», или: «Пью за неимением удовлетворить духовные потребности». Смотрите, что у нас, товарищи, получается: в статье последовательно проводится враждебная нам идеология, утверждается, что у власти стоят бездуховные люди, люди, лишенные культурных запросов. Клевета! Заявляю об этом как партиец! Кле-ве-та! Партию оболгали, и я требую возмездия (Пораженный откровениями моих героев, я взял в библиотеке подшивку «Большевика» за двадцать пятый год и был удивлен почти буквальным совпадением журнального текста с высказываниями героев романа.).

35

   Время неумолимо меняет взгляды людей. То, что еще вчера казалось неприемлемым, сегодня вдруг озарилось необыкновенно ярким светом и дало новую пищу не то чтобы одному лицу или группе, а целому поколению. Это Заруба понял тотчас, как только столкнулся с подлинниками, которые вдруг приоткрыли ему глаза, дали как бы новое видение и себя в этом мире, и того, что Лапшин и Степнов, то есть я, называли культурно-исторической практикой. Он вдруг, знакомясь с историей именно революционных событий первого пятилетия, то есть с семнадцатого по двадцать второй год, пришел к неожиданной догадке, что между ленинизмом и троцкизмом не только нет пропасти, но, напротив, эти два направления в революции и в революционном строительстве вроде как дополняют друг друга. Он тут же вспомнил, как по его указанию Багамюк и Квакин отдубасили Лапшина, вспомнил и покаялся и тут же сел писать покаянное письмо: «Ах, как правы вы были, и как же я не понимал...» — но потом изорвал в клочья исписанные листки: не с руки каяться ему, кадровому офицеру, который, как подчеркивал тот же Троцкий, никогда не совершал стратегических ошибок, а что касается тактических, то кто же их не делает!
   Заруба вместе с Квакиным, Разводовьш и новыми осужденными — Ивашечкиным, Сыропятовым и Пугалкиным — оформлял несколько новых стендов, которым придавал особое идеологическое значение. Здесь не только были представлены все не то пять, не то шесть этапов революционного становления воспитательной системы, начиная от ленинского и кончая завтрашним этапом, то есть тем, который из зародыша воспитания будущего, обогатившись, как говаривал Гегель, а вслед за ним и вся эта бородатая шушара, „уроками своего грехопадения, превратится в буйные заросли новой жизни!
   Это был не просто стенд, это было компьютеризированное наглядное пособие с телеэкранами и радиоголосами, на которых были зафиксированы все значительные размышления как выдающихся государственных преобразователей жизни, так и менее значительных, ну таких, скажем, как Заруба, Багамюк, капитан Орехов, Квакин и его бывший начальник Полушубкин, который по затребованию Квакина был направлен не в какую-нибудь Карагандинскую область, а именно в колонию 6515 дробь семнадцать, где он при соответствующем зековском разборе (Разбор — беседа-дознание, проводимая с новичками.), когда ему к горлу приложили две заточки, покаялся, что дети, именуемые в документах детьми Квакина, являются в том числе и его детьми, поскольку он действительно был близок с Галей Квакиной, которая сейчас работает счетоводом в райпотребсоюзе и вполне имеет возможность содержать обоих детей, хотя та малость алиментов, которые ей идут ежемесячно от Квакина, бывшего ее мужа, ей никак не помеха. Полушубкин не то чтобы совсем признал квакинских детей, а согласился с тем, что не исключено, что оба ребенка его дети, а когда заточки вонзились в полушубкинский кадык, кадык довольно приметный и по объему и по цвету, весь в пупырышках, розово-багровый, тогда-то Полушубкин окончательно признался, что его это дети, и пообещал выплатить Квакину компенсацию, часть которой Квакин передаст сучьему парламенту, на что Багамюк сказал:
   — Хай буде так!— И добавил:— А на сички ему треба написать: «Стебанутый бивень стал ручным с 15 апреля 1989 року».— Эта дата, между прочим, была отражена в поименованном стенде как день рождения принципиально нового мышления, отраженного в тезисах, которые не стали называть «апрельскими», поскольку таковые уже были в истории, а просто назвали « Апрелем», что означало определенную платформу обновляемого общества.

   Если уж говорить о стенде, то нужно сказать и о сценаристе-игровике Раменском, который за два года пребывания в должности заведующего клубом разработал систему очень деловых игр, позволяющих каждому осужденному в короткий срок освоить маколлизм как в практическом, так и в теоретическом отношении. Раменский, как никто другой в мировой практике, глубоко заглянул в природу групповых игр, показал, как через игру, для игры и в игре формируется коммунистическая личность нового образца. Среди его игр были такие, как «Групповые игры Иосифа Сталина», «Групповой человек в мире Троцкого», «Система игр как утопия и реальность», «Коммунизм как игра», «Феномен смерти в активе игры». (Кстати, материал для описания этих игр прислала моя Люба.) Исходной мыслью игровой методики Раменского, который, конечно же, использовал всю нашу социально-психологическую наработку, был, разумеется, маколлистский мажор, иначе на кой черт нужен был Зарубе этот Раменский со «своими жидовскими играми». Заруба никогда не был антисемитом, но иногда в нем прорывалась потребность отделить истинное еврейство от гнусного торгашеского, двурушнического местечкового, которое в его сознании было чем-то низким и непристойным. Раменский был великим человеком, по твердому убеждению не только Зарубы, но и всей колонии дробь семнадцать.
   Он изобрел не только игры, но и заставил стенд заговорить, он зафиксировал на пленках сотни импровизированных кадров, которые до конца еще не были смонтированы в единый поток общественного сознания, но могли быть запросто использованы, что и практиковалось любым воспитателем. И это было так глубоко и занимательно и давало такой эффект, что, пожалуй, и рассказывать нет смысла, лучше включить систему Раменского и послушать этот замечательный монтаж ума, сердца, культурно-исторической практики и философии самого последнего времени.

36

   Неожиданно меня проведал генерал Микадзе. Когда я увидел его в окошке, даже подумал: «Значит, есть связь между видениями и реальностью. Крысы крысами, а адресок получил не иначе как от ночных преображений». Он долго молол о том, как ему трудно живется, поскольку два «мерседеса» теперь обслуживает только один шофер, окончательно обнаглевший бывший его солдат, который позволил себе два раза окунуться в мраморном бассейне финской бани Микадзе. Он также сказал, что у него нет сторожа и он боится, что его дачу, за которую теперь дают столько же, сколько стоят дачи в известной Жуковке, то есть сто, а то и двести тысяч,— и просто сожгут и что он жаждет найти какого-нибудь жильца, который бы охранял его дачу и которому он бы разрешил по субботам париться в бане, разумеется после того, как сам Микадзе отправится на покой. Я понял, что он мне предлагал жилье и роль сторожа. Я, естественно, отказался. А потом Микадзе долго ругал Троцкого и диссидентов, и мне стало противно. Я отключился и стал наблюдать за углом, откуда могла появиться Шушера или ее сообщники. Мне откровенно хотелось несбыточного. Я просто жаждал, чтобы оттуда, из угла, вылез Микадзе, и я ему бы сказал: «Извольте представить вам вашего двойника». А Микадзе бы закричал от злости: «Нету у меня двойников!» И убежал бы. Нет, этого ничего не произошло. Микадзе сам ушел, а я стал размышлять о том, что действительно главной бедой нашей жизни является неподготовленность человека к переменам, к новой власти. Какие-то неведомые силы вмешиваются в судьбы отдельных людей, ставят все с ног на голову, устраивают перевороты, катастрофы, и человек не в силах объяснить то, что с ним происходит.
   — Отчего же не в силах? — Бог ты мой, в углу стоял вполоборота ко мне сам Лев Давыдович Троцкий! — А чему вы удивляетесь? Видите, опять неувязка. Значит, Бердяеву можно было явиться даже тогда, когда вас изволили допрашивать. Вы целыми часами слушаете треп этих бандитов-головорезов — Сталина, Каменева, Бухарина и прочих, а вот я появился — тут вы места себе не находите. Да, я Троцкий Лев Давыдович, или, как теперь иногда пишут в скобках, Лейба Бронштейн, еврей: кстати, никогда не предавал своего народа, хотя и тяготился еврейством, ибо хотел переступить рубеж национальной ограниченности, жаждал избранничества, то есть ощущал в себе высшую пророческую силу и был убежден, что приведу не только свой народ, но и народы мира в обетованную землю. Но я не за этим пришел. Хочу сообщить, может быть несколько преждевременно, два фрагмента из моей собственной жизни. Я страдал оттого, что не мог опуститься до уровня всей этой низкопробной швали, пришедшей к власти в середине двадцать второго года: Я не мог преодолеть в себе омерзение: не мог сойтись с людьми, нутро которых не просто было гнусным, оно было мерзопакостным. Меня часто обвиняют в высокомерии. Ерунда. Никогда не был высокомерен. Всегда сходился с простыми крестьянами и рабочими, солдатами и матросами. А вот бонза, чиновник, холоп, выпрыгнувший в князи,— эту мерзость я никогда не мог принять. У меня часто спрашивали: «Создавалось впечатление, что вы не боролись за власть». Я отвечу вам несколько позже и на этот, вопрос, а сейчас скажу следующее. Чтобы бороться за власть, надо, объединяться с людьми, независимо от того, являются они нравственными людьми или нет. Но, простите, как я мог объединиться с моим свояком Каменевым, когда я всегда видел в нем двурушника и подлеца? Мелкий политический интриган. Сидел бы, кропал свои паршивые статеечки о поэзии Брюсова и Белого, так нет же, понесло его в революцию. Я сестре своей Ольге говорил: нет в нем постоянства. С виду — камень, а тронешь — труха. Я люблю людей слова. За это и Ленина любил. Сто процентов надежности. А этот родного брата, сестру родную готов заложить. Ну что общего у него, с этим слюнтяем-неврастеником Бухариным? Ничего, а вот поди — связался с ним...
   — Николай Иванович Бухарин у нас уважаемый человек...
   — Это дело ваше. Я его никогда не принимал всерьез: ни в Америке, когда с ним вместе работал, ни здесь, в России. Экзальтированная барышня. Ко мне был привязан чисто бухаринской, то есть истерической, привязанностью. Как собачонка бегал за мной. В рот заглядывал. А тайного, скрытого лицемерия и коварства хоть отбавляй. Он думал, что никто не видит его спрятанных пружин! Помню, в двадцать втором году прибежал ко мне прямо из Горок, где лежал Ильич: «Ах, что с нами будет? Не встает Ленин. Говорить не может! Кто будет доклад делать на партийной конференции?» А я чувствую, ждет он, чтобы я сказал: «Да прочти сам. На съезде кто-то другой, а ты на теоретической конференции». Но я промолчал. И повалился на мою постель — я тогда тоже слег — и как запричитал: «Дорогой Лев Давыдович, не болейте. Вы — настоящий вождь! И нет умнее вас никого в нашей стране. Есть два человека, о смерти которых я думаю с ужасом. Это о вас и Ленине».
   Значит, истерика истерикой, а о нашей смерти подумывал. Прав был Абрамович: «Пауки в кремлевской банке». С кем я мог консолидироваться? С Радеком? Одна безудержная его лесть чего стоила: «Если Ленина можно назвать разумом революции, господством через трансмиссию воли, то товарища Троцкого можно охарактеризовать как стальную волю, обузданную разумом. Как голос колокола, призывающего к работе, звучала речь Троцкого». Это было не сказано, а написано для широких масс в «Правде» 14 октября 1922 года. Год спустя, в 1923 году, эта лицемерная хитрая лиса Луначарский в своем словоблудии пошел еще дальше. Он на весь мир заявил: «Ленин и Троцкий сделались популярнейшими личностями нашей эпохи, едва ли не земного шара». А Ярославский, этот фальсификатор истории, еще в феврале 1923 года объявил: «Блестящая литературно-публицистическая деятельность т. Троцкого составила ему всемирное имя короля памфлетов. Так называет его английский писатель Бернард Шоу». А этот уголовник Джугашвили? Он не просто пел дифирамбы, а настоятельно (ему тогда это было выгодно) подчеркивал, что так называемая теперь Великая Октябрьская революция была совершена Троцким. И всего лишь пять лет спустя, когда они единодушно решили бороться со мной, то есть практически отстранили от власти, стали на все лады охаивать то, что я сделал, называть предателем и шпионом, резидентом всех разведок, выродком, договорились даже до того, что я внедрился в революцию, чтобы потом ее предать! Спрашивается, какой смысл был в этом моем внедрении? А смысл никому не нужен был тогда. Важно назвать тебя врагом народа — и никаких доказательств не требовалось...
   — Сейчас многие говорят, что Сталин воспользовался вашими идеями, что вы бы проводили ту же линию, что и он, и были бы те же репрессии, тот же голод и то же истребление народа...
   — Сомневаюсь. У меня были ошибки, но они носили тактический, а не стратегический характер, иначе Ленин не держал бы меня в своих первых заместителях. Мои реальные достижения очевидны: я выиграл Октябрьский переворот, выиграл, когда Ленин, все эти Каменевы, Зиновьевы, Бухарины, Сталины орали, что надо ждать съезда Советов. Я считал, что промедление смерти подобно, и с горсткой матросов взял власть. Мы свергли Временное правительство и провозгласили Советскую республику! Я понимал, что не смогу и не должен оставаться у власти, не могу и не должен быть первым лицом.
   — Почему же?
   — Были на то причины. Я реалист и отдавал себе отчет в своих поступках, но об этом в другой раз.
   — Он не хочет говорить, потому что боится правды,— это голос Микадзе раздался у меня за спиной.
   — Господи, вы здесь? Вы же ушли.
   — Как же я мог уйти; когда предстояла встреча этого матерого нашего врага с вашей светлостью.
   — Какая же я светлость, товарищ генерал в отставке, я человек темный и недостоин света.
   — Вы лучше спросите у него, как он русскую культуру вырубил, мужика как ограбил и погубил. Он считает, что рабство в крови у россиян, что русская история — чистый абсурд,— прохрипел Микадзе.
Троцкий снова протер очки, вытащил из кармана листки с черной каемкой. «Странные листки»,— подумал я.
   — Ничего тут странного нет,— словно прочел мои мысли бывший главвоенмор.— Это всего-навсего ксерокопия известного столичного журнала. Вот что пишут там маститые авторы: «Известный публицист-шестидесятник В. Зайцев писал о русских: «Оставьте всякую надежду, рабство в крови их». Тому же Зайцеву принадлежит мысль: «Они хотят быть демократами, да и только, а там им все равно, что на смену аристократии и буржуазии есть только звери в человеческом образе... Народ груб, туп и вследствие этого пассивен... Поэтому благоразумие требует, не смущаясь величественным пьедесталом, на который демократы возвели народ, действовать энергически против него».
   Как видим, мысль Шрагина, что при деспотиях решать должно меньшинство, а «принципы демократии тесны для вмещения реальности», была высказана уже тогда. Более того, Достоевский рассказывает:
   «Этого народ не позволит»,— сказал по одному поводу, года два назад, один собеседник одному ярому западнику. «Так уничтожить народ!» — ответил западник спокойно и величаво».
   Замечательно презрительное отношение к своей культуре, такое же, как у немецких радикалов тридцатых годов, сочетающееся с преклонением перед культурой западной, и особенно немецкой. Так, Чернышевский и Зайцев объявили Пушкина, Лермонтова и Гоголя бездарными писателями без собственных мыслей, а Ткачев присоединил к этому списку и Толстого. Салтыков-Щедрин, высмеивая «Могучую кучку», изобразил какого-то самородка (Мусоргского?), тыкающего пальцами в клавиши наугад, а под конец садящегося всем задом на клавиатуру. И это не исключительные примеры: таков был общий стиль.
   В «Дневнике писателя» Достоевский все время полемизирует с какой-то очень определенной, четкой идеологией. И когда его читаешь, то кажется, что он имеет в виду именно ту литературу, которую мы в этой работе разбираем: так все совпадает. Тут есть и утверждение о рабской душе русского мужика, о том, что он любит розгу, что «история народа нашего есть абсурд», и как следствие — «надобно, чтобы такой народ, как наш, не имел истории, а то, что имел под видом истории, должно быть с отвращением забыто им, все целиком». И цель — добиться того, что народ «застыдится своего прошлого и проклянет его. Кто проклянет свое прежнее, тот уже наш,— вот наша формула!» И принцип — что, кроме «европейской правды», «другой нет и не может быть». И даже утверждение, что, «в сущности, и народа-то нет, а есть и пребывает по-прежнему все та же косная масса»,— как будто Достоевский заглянул в сочинения Померанца. И, наконец, эмиграция, причина которой, согласно этой идеологии, в том, что «виноваты все те же наши русские порядки, наша неуклюжая Россия, в которой порядочному человеку до сих пор еще ничего сделать нельзя». Как современны мысли самого Достоевского!
   «Неужели и тут не дадут и не позволят русскому организму развиться национальной, своей органической силой, а непременно безлично, лакейски подражая Европе? Да куда же девать тогда русский-то организм? Понимают ли эти господа, что такое организм?»
Страшное предположение он высказывает: что отрыв, «отщепенство» от своей страны приводит к ненависти, что эти люди ненавидят Россию, «так сказать, натурально, физически: за климат, за поля, за леса, за порядки, за освобождение мужика, за русскую историю, одним словом, за все, за все ненавидят».
   Л. Тихомиров, прошедший путь террориста вплоть до одного из руководителей «Народной воли», а потом отошедший от этого течения, рисует в своих позднейших работах очень похожую картину. По его словам, мировоззрению тех кружков молодежи, из которых вышли террористы, имело своею основой разрыв с прошлой культурой. Прокламировалось ниспровержение всех авторитетов и следование только «своему разуму», что привело, наоборот, к господству авторитетов самых низких и примитивных. Значение материализма и антинационализма поднялось до религиозного уровня, и эпитет «отщепенец» был похвальбой. Идеи этих кружков были столь ограниченны, что появились молодые люди, утверждавшие, что вообще ничего не надо читать,— их прозвали «троглодитами».
   Вы здесь слишком много говорите о групповых людях. Что ж, могу заметить, что именно групповыми людьми и двигалась история во веки веков, двигались все значительные течения и революционные движения. Что такое Моисей и иудейские пророки — я их знаю семнадцать? Группа, да еще какая. А Иисус и двенадцать апостолов, а Робеспьер, Руссо и их сообщники? А Наполеон со своей генеральской мафией, а декабристы, народники, лидеры всех наших революций? И всем этим противоречивым единствам сопутствует групповое мышление, групповая мораль, групповое сознание. Возьмите более позднее образование. Все держится на групповом принципе, и все противостоит народу. Все норовят ограбить мужика, потому что только у мужика — хлеб, мясо, шерсть, рабская бесплатная сила.
   Сейчас то и дело о России пишут, о самобытности русской души, о самобытности пути развития России. Да, я восставал против этой чепухи, и в этом я многому научился у Ильича. Это он еще в 1897 году, будучи в ссылке, разгромил идею самобытности русского пути развития.
И мне нравится, что наши уважаемые коллеги — Заруба, Ква-кин, Багамюк и другие — развенчивают идею самобытности, рад, что круг новых борцов ширится и что это не совсем белая революция, не совсем революция сверху; я всегда верил в народные движения, сам вырос на их гребне, я рад тому, что новое движение, поименованное выше маколлизмом, ориентировано не на национальный принцип, а исключительно интернационально. Когда я с матросами брал Смольный, среди нас не было ни евреев, ни казахов, ни латышей, ни русских, ни украинцев — среди нас были революционеры, готовые отдать жизнь за народ. Ту же самоотверженность я вижу и у Зарубы и его группы. Значит ли это, что нет национального вопроса? Разумеется, нет. Он есть, этот вопрос. Он всегда был и будет. Но истинный коммунист отдаст предпочтение не национальной самобытности, а общечеловеческим началам. Как ни привлекательна идея народности, а все равно наш дорогой Ильич камня на камне от нее не оставил. Вспомним, с какой страстью писал Ильич об этом, критикуя бредни о самобытности русской народности: «Вторая черта народничества — вера в самобытность России, идеализация крестьянина, общины и т. п. Учение о самобытности России заставило народников хвататься за устарелые западноевропейские теории, побуждало их относиться с поразительным легкомыслием к многим приобретениям западноевропейской культуры: народники успокаивали себя тем, что если мы не имеем тех или других черт цивилизованного человечества, то зато «нам суждено» показать миру новые способы хозяйничанья и т. п. Тот анализ капитализма и всех его проявлений, который дала передовая западноевропейская мысль, не только не принимался по отношению к святой Руси, а, напротив, все усилия были направлены на то, чтобы придумать отговорки, позволяющие о русском капитализме не делать тех же выводов, какие сделаны относительно европейского. Народники расшаркивались пред авторами этого анализа и... и продолжали себе преспокойно оставаться такими же романтиками, против которых всю жизнь боролись эти авторы. Это общее всем народникам учение о самобытности России опять-таки не только не имеет ничего общего с «наследством», но даже прямо противоречит ему. «60-е годы», напротив, стремились европеизировать Россию, верили в приобщение ее к общеевропейской культуре, заботились о перенесении учреждений этой культуры и на нашу, вовсе не самобытную, почву. Всякое учение о самобытности России находится в полном несоответствии с духом 60-х годов и их традицией. Еще более не соответствует этой традиции народническая идеализация, подкрашивание деревни. Эта фальшивая идеализация, желавшая во что бы то ни стало видеть в нашей деревне нечто особенное, вовсе непохожее на строй всякой другой деревни во всякой другой стране в период докапиталистических отношений,— находится в самом вопиющем противоречии с традициями трезвого и реалистического наследства. Чем дальше и глубже развивался капитализм, чем сильнее проявлялись в деревне те противоречия, которые общи всякому товарно-капиталистическому обществу, тем резче и резче выступала противоположность между сладенькими россказнями народников об «общинности», «артельности» крестьянина и т. п., с одной стороны,— и фактическим расколом крестьянства на деревенскую буржуазию и сельский пролетариат, с другой; тем быстрее превращались народники, продолжавшие смотреть на вещи глазами крестьянина, из сентиментальных романтиков в идеологов мелкой буржуазии, ибо мелкий производитель в современном обществе превращается в товаропроизводителя. Фальшивая идеализация деревни и романтические мечтания насчет «общинности» вели к тому, что народники с крайним легкомыслием относились к действительным нуждам крестьянства, вытекающим из данного экономического развития. В теории молено было сколько угодно говорить о силе устоев, но на практике каждый народник прекрасно чувствовал, что устранение остатков старины, остатков дореформенного строя, опутывающих и по сю пору с ног до головы наше крестьянство, откроет дорогу именно капиталистическому, а не какому другому развитию. Лучше застой, чем капиталистический прогресс...»
   Как видите, Ильич предвидел и застойный период, определил его природу еще в прошлом веке.
   А теперь о самом главном. С кем работать? С кем строить новую жизнь? Каким путем идти дальше? На эти вопросы с исчерпывающей полнотой ответила группа Зарубы и его сторонников. Здесь обсуждается и всячески муссируется вопрос о деклассированности самой группы. Это принципиальный вопрос. Он стоял и в годы революции. Мы были реалистами и знали, что рабочий класс, революционное его звено сплошь состоит из деклассированных элементов. Состоит из таких элементов, для которых нет проблемы — оправдывает цель средства или не оправдывает. Важно было другое — чтобы человек, стоя у власти, не задумывался, надо ли рубить головы или закапывать живьем каждого десятого или нет. И мы победили только лишь потому, что насмерть стояли за классовую солидарность именно этих деклассированных, ограбленных-измордованных элементов, именуемых революционным народом, беспощадным и целеустремленным. Говоря о необходимости ущемить мужика в 1921 году, отобрать у него четыреста миллионов пудов хлеба, Ленин сказал на десятой Всероссийской конференции ВКП(б): «Мы в период переходного времени никаких жертв жалеть не должны. Для того, чтобы обеспечить непрерывное, хотя и медленное, восстановление крупной промышленности, мы не должны отказываться идти на подачки жадным до этих подачек заграничным капиталистам, потому что сейчас, с точки зрения построения социализма, выгодно переплатить сотни миллионов заграничным капиталистам, но зато получить тем машины и материалы для восстановления крупной промышленности, которые восстановят нам экономическую базу пролетариата, превратят его в прочный пролетариат, а не в тот пролетариат, который остался спекулятивным». Вот так говорил Ильич в двадцать первом, самом трудном, голодном году. И у сотен миллионов крестьян пролетариат или, как говорили наши враги, деклассированные элементы выгребли все, оставив умирать крестьян и их потомство. И на эту акцию, на это ленинское требование выбрать все у мужика, чтобы продать хлеб на валюту и закупить на эти деньги необходимое оборудование, мог пойти только деклассированный элемент, да, бывшие воры и грабители, пьяницы и сифилитики, то есть такие элементы, которым был ненавистен иной, не деклассированный элемент! Что же произошло, когда у крестьян стали отбирать хлеб, скот, шерсть и другие вещи? Они восстали. И вот тогда регулярные части под моим командованием уничтожали сотни и тысячи мятежников. Их резали, крошили из пулеметов, топили в реках и морях, вешали на столбах, душили в подвалах. Знал ли Ильич об этих акциях? Да как же не знал! Я выполнял прямые его указания. И постоянно слышал в ответ беспощадный довод:
   — Революция в белых перчатках не делается. Хватит миндальничать! Вы выполняете архиважное дело. Будьте беспощадны в подавлении мятежей, какими бы они ни были: рабочими, крестьянскими или меньшевистски-эсеровскими!
   И какой же был результат? Четыреста миллионов пудов зерна мы собрали в тот трудный, голодный двадцать первый год. В октябре мы выбрали из деревень подчистую весь хлеб, а в ноябре уже сотни тысяч крестьян валялись на дорогах, и их некому было хоронить. И снова я хочу сказать о реализме целей. Если бы кому-либо из членов Политбюро предложили выбор: спасение этих четырнадцати миллионов или индустриализация страны,— каждый бы сказал: индустриализация, ибо она и есть социализм. Конечно же, мы не могли не учитывать, что значительное сокращение едоков на тот период — это наше спасение, спасение революции.
   — Простите, вы хотели что-то сказать о деклассированных элементах...— спросил я.
   — Я хотел бы сказать, что мы отдавали себе отчет в том, что имеем дело с деклассированными элементами, больше того, опираемся на эти элементы, будем строить вместе с ними новое общество. Приведу по этому поводу высказывание Ильича. Он в этом же двадцать первом году говорил: «Меньшевики и эсеры прокричали нам уши о том, что так как пролетариат деклассирован, то поэтому от задач диктатуры пролетариата нужно отказаться. Они кричали это с 1917 года, и нужно удивляться, что они об этом до 1921 года не устали твердить. Но когда мы слышим эти нападки, мы не отвечаем, что никакой деклассированности нет, что нет никаких минусов, но мы говорим, что условия русской и международной действительности таковы, что даже тогда, когда пролетариату приходится переживать период деклассированности, переживать эти минусы, он, несмотря на эти минусы, свою задачу завоевания и удержания власти осуществить может. Отрицать, что условия деклассированна пролетариата есть минус,— смешно, нелепо и абсурдно».
   Полагаю, что эта великая и правдивая ленинская мысль взята на вооружение Зарубой и его группой — только прочная связь деклассированных элементов и, если хотите,— не побоюсь этого выражения — деклассированной интеллигенции может помочь довести начатое дело до конца. Заруба это понял и впервые сформулировал основные положения этих социальных связей.
   — Впервые все же после Ленина эти мысли развил Сталин? — спросил я.
   — Я готов отбросить личную неприязнь к этому мерзавцу, который поставил страну на край гибели, но то, что он крепко связал в один узел индустриализацию, полное уничтожение проклятого крестьянского идиотизма на Руси, то есть раз и навсегда покончил с патриархальщиной, с идеализацией, с этой нелепой верой в самобытность русского пути,— в этом сказалась его восточная деспотическая настырность. И все же ему недоставало европейской культуры, недоставало той неподдельной радости или мажора, о которых так настойчиво говорит Заруба.
   — А что же он считал главным звеном? Что вы считаете главным звеном любого полноценного революционного движения?
   Вместо ответа Троцкий, улыбаясь горько, стал напевать свою «Машинушку»:
   — Эх, машинушка, ухнем...

37

   В третий раз Сталин спрашивал:
   — Все это правильно, товарищи, но все-таки это не главное. И промышленность, и сельское хозяйство, и торговля, и работа всего нашего аппарата — это лишь производные, это лишь результат того, в каком состоянии сегодня пребывает партиец. Сейчас, в эти тяжелые для нас дни после смерти Ильича, главное — моральное единство нашей партии. Мы сумеем победить, если нам удастся поднять народные массы на борьбу, если у нас будет мощное коллективное руководство, если окажемся сплоченными. И я у вас спрашиваю, товарищи, что же является главным условием нашей сплоченности?

 

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13

иллюстрации

вернуться