ПРОЗА/ЮРИЙ АЗАРОВ/ГРУППОВЫЕ ЛЮДИ


© www.pechora-portal.ru, 2002-2006 г.г.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru, 2006 г.
© Адаптация, web-оформление, исправление - Игорь Дементьев, 2006 г.
 

Юрий Азаров
ГРУППОВЫЕ ЛЮДИ
РОМАН

 

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13

иллюстрации
 

   Сталин обвел сидящих глазами. Все знали эту его манеру озадачивать. Потому не торопились с ответами.
   — Что скажет по этому вопросу Лев Борисович?— обратился Сталин к Каменеву.
   — Самое страшное,— ответил Каменев,— это превратиться нам в командную касту жрецов, стоящих над всеми. Самое страшное — выделить из своей среды Главного Жреца и установить иерархию чинопочитания. Ничего скрытого, ничего тайного, никаких регламентов, никаких бюрократических формальностей и догм — вот что самое главное для сегодняшнего дня. Диктатура должна держаться исключительно на доверии народных масс.
   — Это все правильно, Лев Борисович, но это тоже явление производное...
   — Сейчас как никогда нужна беспощадная борьба со всякой расслабленностью,— сказал Зиновьев,— борьба со скепсисом, отступничеством от теории марксизма-ленинизма. И второе. Не сочтите меня слишком приземленным, главное — это физическое здоровье партии. Да-да, я хочу сказать о конкретном здоровье наших партийцев. Смерть Владимира Ильича с особенной силой и настоятельно ставит этот вопрос. Мы сумеем победить и взойти на эту неисследованную гору, если будем физически здоровыми. Если организм каждого партийца будет в полном порядке.
Такой неожиданный поворот внес оживление в собрание присутствующих. Кто-то сказал с места:
   — В здоровом теле — здоровый дух!
   — Я могу продолжить изречение афористических выражений, рожденных временем,— улыбнулся Сталин.— Болезнь — это мелкобуржуазная роскошь. Болезнь — это неучтенный резерв вражеских сил. Болезнь — это предательство революции. Я мог бы назвать немало случаев и среди ответственных работников партии, которые называют себя здоровыми, отказываются лечиться, не берегут себя. Они являются скрытыми и тайными врагами. Не улыбайтесь, товарищ Радек. Да, да, именно невольными пособниками империализма. Сейчас Секретариат ЦК разрабатывает систему мер по улучшению условий оздоровления партийных кадров, и в скором времени об этом будет доложено на одном из заседаний ЦК. А пока мне бы хотелось еще раз согласиться с мнениями товарищей Каменева и Зиновьева и выслушать других членов ЦК.
   — Я согласен с товарищем Сталиным,— сказал Бухарин.— И мне бы хотелось выделить ансамбль нездоровых свойств, причиной которых является прежде всего крах иллюзий. Бесконечно пустые меньшевистско-эсеровские болтуны наравне с подлыми либералами из числа недобитых мелкобуржуазных элементов оценивают переход к новой экономической политике как крах коммунизма. Заметьте, в этой оценке с ними сходятся и «сменившие вехи» российские интеллигенты, надеющиеся не только на эволюционное перерождение пролетарской диктатуры в некую демократию буржуазного толка, но и на союз с христианством. Я весьма огорчен, но присутствующий здесь Анатолий Васильевич Луначарский, к сожалению, является не только разносчиком этой опиумной заразы, но и покровителем поповщины всех мастей и видов. Должно быть, товарищ Луначарский, издавая свои полухристианские брошюрки, не осознает, что служит своей Прекрасной Даме под подозрительно шарлатанскими знаменами наших врагов, начиная от господина Петра Струве и кончая истинно русским и истинно христианским бароном Врангелем.
   Товарищи, мне хотелось бы еще сказать об одном из самых страшных заболеваний — о политическом двоедушии! Если коммунист дома читает Достоевского, а на митингах призывает к борьбе за Советы, он двурушник и должен быть стерт с лица земли! Если коммунист ищет бога и на всякий случай в уме своем крестится, он двурушник и нет ему места! среди нас! Если коммунист говорит о наших бедах и не видит той великой радости созидания, которая охватила голодающие и умирающие массы, он достоин только одного — расстрела!
   Да, есть у нас еще и такая болезнь, как скрытый скепсис, скрытое неверие. Среди скептиков считается признаком дурного тона говорить о нашем продвижении вперед, и, наоборот, они чрезвычайно охочи (на то ведь они и критически мыслящие личности, не в пример прочим всем!) сладострастно посудачить о наших болезнях, промахах и ошибках. Не священная тревога за судьбу революции живет в них, а глубоко скрытое неверие в наше будущее. Не поисками положительных решений они живут, а более высокой деятельностью, перед которой бледнеет злоба сего дня. Вот этот тип болезни, или, точнее, тип собачьей старости, который идейно родствен дезертирству, но облекается в туманную вуаль высокого и прекрасного, нужно лечить, пока не поздно.
   — Мне бы хотелось продолжить разговор о той болезни, которую лишь назвал товарищ Бухарин,— начал свое выступление Степанов.— Речь пойдет о поповщине товарища Луначарского. Его последние литературные произведения показывают, что акты отречения, которые лежат между его юностью и его зрелым возрастом, были временными колебаниями, мимолетными приступами малодушия, что глубокое религиозное ядро осталось в нем незатронутым и что еще вполне вероятен полный возврат к апостольским начинаниям молодых лет. В этом отношении достаточно красноречивы отдельные места из недавней статьи товарища Луначарского, напечатанной в журнале «Красная новь» (декабрь 1923 года). Статья называется «Мораль и свобода». Но ее с не меньшим основанием можно было бы назвать и так: «Любовь к свободе», или «Свобода в любви», или «Любовь на свободе» и так далее. Надо ли здесь разъяснять всю вредность этих отвратительных, мерзких и вонючих меньшевистских понятий?! Что может быть недостойнее призыва к любви и к свободе?! Призыва к защите общечеловеческих ценностей?! Диктатура пролетариата должна не только исключить из обихода человеческого сознания эти лжеценности, но и каленым железом выжечь из нашей среды ту сволочь, которая пытается протащить в наше революционное созидание не наши взгляды, не нашу идеологию! Да, да, я не побоюсь здесь, в узком нашем кругу, выступить против авторитетных наших товарищей. В партии нет дворян и генералов! Я снова возвращаюсь к названной статье наркома просвещения. То молодое ядро, которое хранит в себе товарищ Луначарский, под случайными наслоениями и скорлупой зрелых лет прорывается в этой статье в выражениях, которым могут только сочувствовать митрополит Антоний или митрополит Александр Введенский...
Поповщина, которую так беспощадно и так справедливо бичевал Ленин лет пятнадцать тому назад, опять бурной волной про; рывается в творениях товарища Луначарского. Товарищ Луначарский пытается соединить религию с марксизмом. Пора нам всем крепко-накрепко зарубить на носу: всякого, кто недостаточно ясно представляет себе абсолютную несовместимость марксистского и религиозного миросозерцания, необходимо беззамедлительно отправлять на элементарные курсы политграмоты, невзирая на его советскую степень и коммунистический ранг.
   — Очевидно, сказываются здесь сохранившиеся дружеские привязанности к Бердяеву,— бросил реплику Бухарин.
   — Вот именно, типичная бердяевщина, прикрытая пышной фразой марксизма,— это Зиновьев добавил.
   — Ничего себе нива просвещения! — сказал Каганович.— Уж не собирается ли Анатолий Васильевич вводить в школах закон божий?
   — Позвольте мне,— продолжал Степанов,— остановиться еще на некоторых мыслях Луначарского. Он, видите ли, утверждает, что христианство тоже создание пролетариев. Поэтому он и ратует за истинное учение Христово во всей его первоначальной чистоте, которое, по его мнению, сродни марксизму.
   Неотъемлемой оригинальностью товарища Луначарского останется то, что его не стошнило, когда он на седьмом году после действительно совершившегося крушения мира применяет к оправдавшемуся научному предвидению современного пролетариата названия «миф о крушении мира» и «апокалипсис».
   — Нет, меня интересует другое,— возмущенно проговорил Калинин.— Что сделает товарищ Луначарский с нашей школой, с нашим образованием? Если то, что здесь было сказано, правда, то может ли такой человек руководить советским просвещением?
   В зале наступила тишина. Сталин обвел всех глазами и остановил свой взгляд на Крупской.
   — А что скажет по этому вопросу Надежда Константиновна? — сказал он. Крупская медлила с ответом, и Сталин добавил: — Что же, если затрудняетесь с ответом...
   — Нет, почему же,— сказала Крупская.— У меня на этот счет совершенно определенное мнение. Анатолий Васильевич, это постоянно отмечал Владимир Ильич,— человек выдающихся способностей и огромной эрудиции. Что касается его философских умонастроений, то здесь, это тоже отмечал Владимир Ильич, его несколько заносит в сторону. Но,— улыбнулась она,— не настолько, чтобы говорить о вреде и опасности его суждений для школы. В Наркомате просвещения он всегда марксист и активно ведет антирелигиозную пропаганду.
   В зале рассмеялись.
   — Прямо-таки оборотень: в стране разводит поповщину, а на ниве просвещения борется с религией,— это Ворошилов заметил. В зале зашумели. Луначарский будто оправдывался:
   — Полное непонимание элементарной культуры. Если я говорю, что Земля будет оккупирована небесной Красной Армией, это не значит, что я взываю к богу или превращаю реальную Красную Армию в божественную силу. Мы с вами можем до того дойти, что уничтожим и язык, и литературу, и христианство как религию. Для меня мадонна Рафаэля — это и акт культуры, и выражение общечеловеческих ценностей. А для вас она кто? — обратился он к Ворошилову.
   — Выразительница поповщины? Мракобесия? — это Радек подсказал Климентию Ефремовичу.
   — Я не знаю, о ком вы говорите,— сказал Ворошилов.— Но мне совершенно ясно: вы отходите от классовых и революционных позиций. У вас, может быть, в прошлом были выдающиеся заслуги перед революцией, но сегодня с такими мыслями оздоравливать общество нельзя. И я поддерживаю мнение товарища Степанова о том, что на посту наркома просвещения должен быть человек с революционно-атеистическими взглядами.
   — Вы подчеркиваете, что христианство является пролетарской идеологией? — это Андреев спросил.
   — Правомерно ли римлян называть пролетариатом? Называть римлян античным пролетариатом — это, по-моему, свидетельствует о непонимании самой природы классовости. Римляне жили как эксплуататоры, об этом дети узнавали еще в церковноприходской школе,— это Калинин заметил.
   — В моей брошюре подчеркнуто, что античный пролетариат был паразитирующим пролетариатом деклассированных элементов,— возмутился Луначарский.— Это и Степанов, полагаю, может подтвердить.
   — Вы говорите об этом, но во вторую очередь. У вас христианство освящено старым пролетариатом, то бишь римским, а марксизм окропляется святой водой поповщины. Ваши аналоги старого, то есть античного, пролетариата с сегодняшним пролетариатом надклассовы, оскорбительны для рабочих. Вы свои сравнения доводите до абсурда и из них делаете мосты в современном рабочем движении. Там, в древности, был золотой век у пролетариата, и тут будет золотой век, там был апокалипсис, и тут грядет погибель. Зачем вам понадобилось крушение мира, зачем понадобились эти апокалипсические интонации? Я не вижу, представьте себе, разницы между вами и ревизионистами Бернштейном или Каутским.
   — Что ж, картина здесь, по-моему, ясна,— сказал Сталин.— Мы не можем делать каких бы то ни было уступок идеализму.
   — А здесь чистейший идеализм,— не унимался Степанов.— Эта пустозвонная декламация и форменная поповщина выдается за продукты марксистского анализа явлений.
   — Недопустимо,— сказал Ворошилов.
   — Я полагаю, вы перегибаете,— перебил Ворошилова Каменев.— Перегнул палку и товарищ Степанов. Я согласен с той оценкой деятельности товарища Луначарского, которую дала ему Надежда Константиновна. Анатолий Васильевич в высшей степени ответственно относится к педагогике и делает большую работу по оздоровлению этого участка нашей жизни.
   — Товарищи, этот вопрос требует специального обсуждения,— сказал Сталин.— Из нас никто не сомневается в выдающихся способностях Анатолия Васильевича Луначарского. Я еще раз подчеркиваю, этими проблемами мы займемся специально, а сейчас мне бы хотелось вернуться к обсуждаемому вопросу. Сожалею, что проблема оздоровления партийного актива обернулась опять-таки теоретической дискуссией. Я ставлю вопрос прямо. Здоровье наших партийцев с каждым днем ухудшается, и это прямая угроза делу революции. Установлено, что здоровье партийных работников намного хуже здоровья рабочих и крестьян. Я согласен с предложениями товарищей, которые высказались за немедленные меры ио улучшению здоровья партийных кадров, об оказании им как единовременных, так и постоянных пособий, об улучшении их питания, жилищных условий. Я полагаю, что мы поступим правильно, если оформим эти предложения соответствующим решением и дадим на места прямые указания по этому вопросу.
   Товарищи,— продолжал Сталин, вытаскивая из папки несколько новых листочков.— Я располагаю точными данными о серьезных заболеваниях наших крупных военачальников, партийных работников, общественных деятелей, ученых и писателей — золотого фонда революции, нашего общества. Мы поступим преступно, если своевременно не бросим все силы, чтобы улучшить их физическое состояние. Мне достоверно известно и то, что многие из названной категории лиц не желают лечиться, а некоторые под предлогом занятости наотрез отказываются от операций, прохождения специальных курсов лечения, от санаторного отдыха и диспансеризации. Пусть не покажется вам смешным, но мы будем применять административные меры к тем, кто пренебрегает своим здоровьем, которое мы рассматриваем первоосновой строительства новой жизни.

38

   Прислушался к знакомым голосам.
   — Я его сразу узнал. Это Троцкий. Собственной персоной, даром что в шинели явился,— шептал Микадзе маленькому человечку в черном зековском одеянии, в котором я сразу признал Ква-кина.
   — Да не говорите глупостей, товарищ генерал в отставке, это наш Пугалкин. Из нового этапа. Хромой бесенок, а шустряк: лошкарем (Лошкарь — работник столовой.) норовит устроиться на помойку.
   — Конспирация. Говорю вам, это Троцкий. Я его подпухшую нижнюю губу ни с чьей не спутаю. Заслали. Знают, сволочи, где жареным пахнет.
   — Да, место у нас ответственное. Стратегическое. Тут только и будут спасаться от всех распадов.
   — А как зовут Пугалкина?
   — Товий Зиновьевич.
   — Ну вот, я так и знал. Говорят, евреи повалили в дробь семнадцать. Рядом с ОВИРом открылась конторка, где дают сюда направление. Так что ты думаешь, в ОВИР нет очереди — все в конторку хлынули, вот так, братец партийный работник. Евреи всё знают.
   — Да какой же Пугалкин еврей? Он и слова такого не знает.
   Родом из Вологды. А там все равно, кто ты, был бы человек хороший...
   — Не скажите. Это раньше так было.
   Я слушал этот нелепый треп, поглядывая на стаи крыс, бежавших от магазина в сторону желдорполотна. Они так плотно шли, что поле напоминало беличью шубу гигантских размеров. Затем одно серое продолговатое туловище отделилось от общей массы и стало расти, и голова стала расти, и шубейка стала расти, и вдруг это туловище, хромая, вошло в клубное помещении колонии дробь семнадцать, где уже все были в сборе. Самым невероятным было то, что в клубе оказались люди разных поколений: здесь были чекисты двадцатых годов, воины и железнодорожники второй пятилетки, лесорубы и станочники периода стахановского движения, хлебопашцы и бетонщики эпохи развенчания культа личности вождя. Не все были одеты в робы, но командовал всеми Раменский.
   — Ваш выход,— сказал он, обращаясь к хроменькому человечку в робе.
Троцкий — а это уж точно был он — не удостоил Раменского вниманием, поправил широкое темнотсерое пальто, сшитое на манер английской шинели, и сказал:
   — Историков будет интересовать мое отношение к Сталину. Могу сказать в двух словах. При амбициозной завистливости он не мог не чувствовать своей моральной второсортности. Он постоянно пытался вступать со мной в контакт, даже стремился создать вариант фамильярных отношений. Но он мне был противен. Я брезглив в выборе человеческих отношений. Он меня отталкивал теми чертами, которые составили вспоследствии его силу на волне революционного упадка. Он меня отталкивал узостью своих интересов, хотя и пыжился их расширить, читал книжки; ни черта в них не понимая, ходил в театр, где больше бражничал, чем увлекался искусством. Мне был противен его эмпиризм, лишенный хоть каких бы то ни было взлетов творчества. Он никогда, ничего и нигде не прорывал, никаких новых путей не прокладывал, но он умел придать всему тому, что он делает, ложную обстоятельность, упорядоченность, заботу о людях, о государстве, о строе, о коммунизме. Смотрите, это же он спровоцировал дискуссию вокруг нелепой статьи Тантулова, статьи в общем-то правильной. Но Сталин повернул ее в другое русло: клевета! На нас клевещут враги! Не позволим! Он несомненно увидел себя в этой статье: пьяница, болтун, бабник, садист, неврастеник, параноик — куда больше! Но надо было тут же ему все повернуть так, чтобы этот его эмпиризм был понятен массам: давайте заботиться о здоровье! Давайте введем спец-пайки, спецлечение, спецобслуживание! Давайте лечить, оперировать, ликвидировать старые болезни! И в первую очередь залечим тех, кто мешает или будет мешать,— Фрунзе, Куйбышева, Горького, Чичерина, Дзержинского...
   Он всегда был мне неприятен своей психологической грубостью и особым цинизмом провинциала. Я помню, как в общем-то неприятный мне человек, литератор Розанов, писал: «Пришел вонючий «разночинец» со своею ненавистью, со своею завистью и со своею грязью. И грязь, и ненависть, и зависть имели, однако, свою силу, и это окружило его ореолом «мрачного демона отрицания», но под демоном скрывался простой лакей». Коба был не черен, а грязен. Он был в числе тех, кто разрушил дворянскую культуру от Державина до Блока.
   — Это про вас сказано, а не про Сталина, вас всегда называли демоном революции! — закричал Микадзе.
   — Да помолчите же вы,— это Шкловский вошел, а Троцкий продолжал, не слушая генерала:
   — Сталинский провинциальный цинизм, как и цинизм многих его сподвижников, состоял в том, что эта грязная и завистливая поросль решила, что овладела новым учением, то есть марксизмом, который их освободил от многих предрассудков, не заменив их ничем, оттого цинизм стал их мировоззрением. Заметьте, Сталин окружал себя, как правило, людьми недалекими, простоватыми, грубыми или обиженными, с затаенной завистью, с пониманием своей ущербности. Он выработал беспроигрышную формулу: ускоренным методом формировать из подонков и мерзавцев новые бюрократические кадры. Когда Ленин говорил о Генсеке Сталине: «Этот повар будет готовить только острые блюда», он недооценивал остроты этих блюд. Для многих его кухня оказалась роковой.
   — Но Ленин, наверное, понимал и другое: нельзя обойтись без таких, как Сталин? — спросил Заруба.
   — Верно,— ответил спокойно Троцкий.— С одной стороны, он его ненавидел, а с другой стороны, понимал: никто не может нести на себе неподъемный воз черновой, грязной и даже кровавой работы. Ленин понимал, что я, например, не гожусь для массы мелких текущих дел, поручений. У меня свои взгляды, позиции, убеждения, и там, где ему нужна была повсеместная исполнительность, он обращался к таким, как Сталин. У меня с Лениным по этому вопросу был конфиденциальный разговор. В двадцать втором году, когда ему стало несколько полегче, он вернулся к работе и пришел в ужас от всей глупости созданного нами, а точнее, Сталиным бюрократического аппарата. Ленин сказал мне: «У меня три зама. Каменев, конечно, умей и образован, но какой же он администратор? Цюрупа болен. Рыков, пожалуй, администратор, но его придется вернуть на ВСНХ. Становитесь моим замом. Вы сможете перетряхнуть аппарат». Я ответил: «Наша беда не только в государственном бюрократизме, но и в партийном. У нас два аппарата. И более опасной становится эта иерархия секретарей».— «Значит, вы предлагаете открыть борьбу не только против государственной бюрократии, но и против Оргбюро ЦК?» Я рассмеялся: «А что, если при ЦК создать комиссию по борьбе с бюрократизмом?» — «Рычаг против фракции Сталина?»
   — Такого разговора не могло быть у вождя революции с главным троцкистом и шпионом! — заорал Микадзе.
   — Идея создания блока Троцкий — Ленин против бюрократизма, к сожалению, из-за болезни Ильича не осуществилась. А Ленин на Двенадцатом съезде готовился ударить по бюрократизму в лице Сталина, который, по его мнению, воплощал в себе невежество, хитрость и коварство, узость политического кругозора, исключительную моральную грубость, неразборчивость в средствах.
   — И все-таки он был мастером развития нужных ему человеческих отношений, зависимостей,— сказал я.
   — Мастером интриг,— поправил Троцкий.— Непревзойденный, надо отдать должное. Когда в январе 1923 года возник вопрос, кому же читать политический доклад, Сталин на Политбюро сказал: «Конечно, Троцкому». Калинин и Рыков поддакнули. «Пожалуй»,— нехотя выдавил Каменев. А я возражал: партии будет не по себе, если кто-то заменит больного Ленина, обойдемся без вводного доклада. Сталин подытожил: «После Ленина вы, Лев Давыдович, самый влиятельный и самый популярный человек в партии, не отказывайтесь от доклада...» А в этот же день за кулисами Каменев вместе с Зиновьевым и Сталиным договорились: «Ни в коем случае не допустить, чтобы командовал Троцкий...» Триумвират Зиновьев — Каменев — Сталин к двадцать пятому году прибрал власть в свои руки, я фактически был отстранен от руководства и страной и партией. Мавр сделал свое дело... Мне оставалось наблюдать лишь за теми глупостями, которые разворачивали на моих глазах члены этой бесовской троицы. С каждым днем они все больше и больше глупели, становились прямолинейнее, откровенно циничнее и жесточе. Каменев и Зиновьев все еще болтали о том, что им не нужно чинопочитание в партии, не нужен Верховный Жрец. А этот жрец уже был...

39

   В то время, когда в нашей лаборатории, да и в моем занемогшем сознании, развертывались острые исторические сюжеты, переплетенные псевдолитературными упражнениями, и в то самое время, когда стали моему воспаленному воображению являться эти премерзкие животные вперемежку с весьма и весьма подозрительными типами,— в это самое время в колонии 6515 дробь семнадцать шла реальная жизнь. Эта жизнь была лишь внешне утопической, а на самом деле ничего общего с человеческими иллюзиями не имела. Да и кто сказал, что утопией надо считать то, что в искривленном виде начинает осуществляться, пугая, однако, своим результатом не привыкшего к новациям современного обывателя, кем бы он ни был — философом или литератором, портным или освобожденным секретарем парткома, копировщиком или бортмехаником пассажирского лайнера. Ведь в конце концов все в этой жизни меняется местами: те, кого раньше называли ворами, запросто сходят за честнейших людей и свободно продолжают незаконно увеличивать свои состояния, совмещая эту сложную накопительскую деятельность с трудом на благо общества в уютных кабинетах привилегированного, хорошо обслуживаемого класса; те, кто раньше лгал и его уличили во лжи, нынче выдает свою несбыточную ложь за тщательно разработанные программы, которые обошлись обществу баснословными суммами; те, кто в былые времена занимался разбоем, теперь не утруждают себя применением силы, шантажом и убийствами, в наше бурное время разбойник элегантно выглядит, он сидит за письменным столом, свободным от каких-либо признаков письменности, сидит и ждет, когда раздастся звонок и не менее элегантная девица доложит о том, что пришел некий Пугалкин, точнее, совсем не некий, а тот, который должен был прийти, и вот он пришел и стоит, переминаясь с одной хромой ноги на другую, принципиально здоровую, так вот, этот разноногий стоит со свертком и намерен войти, если, разумеется, высокое лицо желает видеть Пугалкина. Конечно же, Пугалкин может войти. «Да, что там у вас? Знаю, не надо разворачивать, вы свободны» — вот и весь разбой; скажете, взятка? Нет, увольте, взяток не берем, взятка — это крохи, так, ничто, вроде бы как недостающая часть ноги у Пугалкина. Нам усе надо, обе ноги вместе с самим Пугалкиным, чтобы остатка не было, все подчистую, а о Пугалкине другие позаботятся, нарастят ему Лапу, один звоночек, и все в порядке: «Да, да, придет к вам сукин сын Пугалкин, ветеран, разумеется, погорел, да, все дотла, гол как сокол, детей вывезли, в детдом временно взяли, жена в психлечебнице, а он плачет, вот тут у меня сидит и плачет, а у меня сердце разрывается, надо помочь Пугалкину, я ему вот сам отдал последнюю сотнягу, а вы уж как следует постарайтесь, домишко с ссудой, ну и работенку ему в этой самой лавчонке, что обоями да всякой мелочью торгует, мужик он вроде ничего, будет отстегивать как надо, ну бувай, потопал к тебе Пугалкин». Вот и вся операция с разбоем! Утопия это или реальность? А если продолжить реальность, то она и утопией может завершиться. Кто скажет, утопией или реальностью оказалось то обстоятельство, что бедный Пугалкин оказался в колонии 6515 дробь семнадцать, а высокое лицо — назовем его Ивашечкиным — последовало вслед в эту же колонию, но никак не по вине Пугалкина. который всегда отличался стопроцентной надежностью, а по вине Сыропятова, разбойника более крупного калибра, который сказал Ивашечкину: «Придется тебе сесть, но знай: вытащим оттуда при первой возможности». И какая же тут, должны мы подытожить, невероятная неразбериха с этими утопическими и реальными вариантами — поистине тот, кто был никем, становится всем, бывший лагерник в депутаты записывается, народ за него горой стоит, а бывшего депутата дуплят почем зря за клубом в названной демократической колонии, как раз на том месте, где два столба для чего-то и кем-то когда-то вкопаны были! Какая уж тут утопия, мать бы ее за ногу, как иногда любит вставить в свою начальственную речь философ-практик Заруба! Так вот, что крайне любопытно, и этот Сыропятов, бывший лагерник, а потом депутат, тоже оказался волею случая или совсем непредвиденных обстоятельств в отряде, которым командовал Ивашечкин и в котором мучился и прозябал тот самый погорелец Пугалкин, в судьбе которого принял участие сам Ивашечкин, еще не осужденный Ивашечкин, а депутат Ивашечкин, начальник отдела рабочего снабжения Черноплюйского отделения Летниковской железной дороги. Утопия! Никогда бы не поверил, если бы мне кто-то рассказал, что вот такие совпадения случайностей могут быть в нашей быстротекущей жизни! Так вот, все в колонии и началось из-за этого Пугалкина, который решил во что бы то ни стало сесть на крест, что на жаргоне означало попасть в больничку, для чего Пугалкин, рассказывали несусветное, проглотил не то разводной гаечный ключ, не то просто гаечный, но уж точно не ключ от какого-нибудь чемодана, а может быть, вовсе и не ключ он проглотил, а гайку или что-то связанное с нею, но при дальнейшем развертывании событий, когда за этот случай ухватился сценарист Раменский, именно стал фигурировать гаечный ключ, потому что в его сценарии особо остро решалась проблема с завинчиванием гаек, которую в свое время выдвигал небезызвестный Троцкий, которого осилил «великий гуманист» Сталин, выступивший со всей пролетарской принципиальностью против завинчивания гаек. Как бы то ни было, а творческие мозги авторитарного, как и все режиссеры, Раменского ухватились за живой эпизод, и бедного Пугалкина по распоряжению Багамюка доставили на клубную сцену, предварительно вытряхнув из него все наличное железо: ключи, заточки, мелочь, шурудило, точнее кипятильник, рассчитанный на одну кружку чифира, ступер самого высшего класса — остро заточенный предмет. Странно было, что именно у тихого Пугалкина оказалось столь много ценного металла, что самые борзые осужденные разводили своими царгами, хлопая себя по цирлам (Цирлы — ноги, руки.), базлали: «А гнал беса, восьмерил, бомбила, двигал фуфлом, падло батистовое!»
   Пугалкин — седенький, хроменький, с бородкой и с горбатеньким носиком. Раменский сказал:
   — Отличный персонаж. Копия Троцкий! Сыграет, век мне свободы не видать.
   — Я никогда не играл! — взмолился Пугалкин.
   — А тебе и играть не нужно. Глохни, падло. Весь зехер состоит в том, что ты должен заглохнуть, только пастью шевели слегка, а все остальное за тебя фонограмма сделает. Ну что, мужик, мосуй (Мосуй — уговорил.)? Бекицер (Бекицер — быстрее.). Включайте свет. Фонограмму. Остальные на места. Начинаем мантулить (Мантулить — работать.).
   За кадром голос Троцкого:
   — Родился я в селе Яновка Полтавской области, где и прожил восемь лет. Отец мой, мелкий землевладелец, потом стал крупным, порвал с еврейством и отправился в вольные степи на юг России, искать счастья. Мое детство не было ни солнечной поляной, ни мрачной пещерой, как у большинства людей. Это было сероватое детство в мелкобуржуазной семье, где природа широка, а нравы узки. Няня, кухарка, сад, гувернеры, дядя Моня, старший брат Александр и сестры — Оля и Лиза. В детстве любил ловить тарантулов с Витей Чертопановым. На нитке укрепляли мы кусочек воска, который спускали в норку. Тарантул цеплялся в воск лапами, влипал в него, а мы его вытаскивали и заталкивали в пустую спичечную коробку. Потом мы сбрасывали тарантулов в стеклянную банку, где они через некоторое время начинали есть друг друга. Это было неописуемое зрелище! Сначала они толкались, хватали друг друга за туловище, а потом начинали карабкаться по телам. Борьба не прекращалась ни на секунду. Среди тарантулов каждый из нас выделял своих. Чтобы не спутать пауков, мы их слегка подкрашивали чернилами. Мои были красные, а его с синими пятнами. Однажды мой тарантул продержался двадцать дней. Он победил восемнадцать других тарантулов. За это время он обескровил шестьдесят восемь мух и триста божьих коровок. Коровок мы ему давали на десерт. Когда мой краснобокий тарантул победил восемнадцатого своего противника, пошел снег, и все паучьи норки покрылись снегом. Витя предложил отпустить победителя. А мне стало жалко его отпускать, и я прошептал: «Он должен умереть. Умереть, как герой». И мы плотно закрыли банку крышкой и бросили ее в костер.

   А в девятнадцатом году под Варшавой я встретил Витю Чертопанова. Он был белым офицером, и его допрашивали при мне. Когда мы остались вдвоем, Витя спросил: «А помнишь, как мы ловили тарантулов?»
   «Помню»,— сказал я.
   «Меня тоже в стеклянную банку бросишь?» — спросил он. «Брошу»,— ответил я спокойно, так как никогда не любил расслабленности. Никогда ни от кого не скрывал правды. «У меня сестра в Гродно. Смог бы ты ей помочь?» «Обязательно помогу. Скажи адрес, Витек, и я ей помогу, кем бы она ни оказалась».
   Он назвал адрес, и я на следующий день разыскал сестру Вити Чертопанова. У нее скрывался белый офицер, и ее, к сожалению, пришлось расстрелять.
   По характеру я никогда не был искателем приключений. Я скорее педантичен и консервативен. С детства любил и ценил дисциплину. Я был всегда аккуратным школьником, прилежным во всем! Эти два качества считаю главными в человеке, и я эти качества развивал в себе всю жизнь. И других приучал к порядку. В годы гражданской войны я в своем поезде покрыл расстояние, равное нескольким экваторам, я радовался каждому новому забору из свежих досок и беспощадно расстреливал тех, кто разрушал эти заборы, разрушал, вредил, портил, загрязнял улицы, жилища, реки и озера. Я прожил много лет в Америке, Англии, Франции, Германии. Мне нравилось то, как строго поступают за границей с теми, кто загрязняет места общего пользования. Я ввел трудовую, снеговую, очистную и другие повинности. За невыполнение этих повинностей — расстрел. Я не знаю более расхлябанной и более грязной страны, чем Россия. Я это всегда говорил и буду говорить. Это не значит, что я не любил русской культуры. С детства дядя Моня читал мне Пушкина, Некрасова и Толстого. Уж кому была ненавистна русская культура, так это моим «друзьям» — Каменеву, Зиновьеву, Бухарину, Радеку, Сталину.
   Я два раза сидел в царской тюрьме. Был около двух лет в ссылке. Дважды бежал из Сибири. Принимал близкое участие в Октябрьском перевороте и был членом Советского правительства. В качестве наркома по иностранным делам вел переговоры в Брест-Литовске. В должности народного комиссара по военным и морским делам я посвятил пять лет организации Красной Армии и восстановлению Красного Флота, в течение 1920 года руководил железной сетью страны. Ленин однажды сказал на заседании Политбюро: «А вот укажите другого человека, который способен в один год организовать почти образцовую армию, да еще завоевать уважение военных спецов...» Для меня это была высшая похвала. И еще раз подчеркну: у меня были мелкие ошибки и промахи, но в главном и магистральном я не ошибался: здесь у меня не было ни одного значительного просчета! Это зафиксировано в истории! В документах! В реальных делах!
   Пугалкин приподнялся и тут же закрыл лицо руками, точно в его животе действительно был разводной гаечный ключ, который дал о себе знать.
   — Великолепно, Пугалкин! Так и надо играть. На лице должно быть раскаяние и протест. Больше страдания! Невыносимого страдания!
   — Не могу!— застонал Пугалкин. Крупные слезы текли по его седой бороде.
   — Великолепно. Снимаем. Продолжим фонограмму. Квакин, прошу обеспечить Путалкина.
   Квакин лягнул Пугалкина, и тот еще раз застонал, но тут же смолк: свет был наведен на его лицо, и Раменский крикнул:
   — Поехали, борзые! Поехали, звездохваты!
   — А методы? Методы! Какими методами достигался результат? — это на сцене появился Заруба. Ему не надо было наклеивать сталинские усы.    Они у него были. Почти такие, как у вождя. И в манере держаться было что-то схожее. Заруба подражал Макаренко, который играл в пьесах вместе с колонистами и позволял колонистам измываться над собой, разумеется в игровой ситуации. В данном случае Заруба согласился именно на эту роль, поскольку, как он сам выразился, «сильно врубился в историческую драму двадцатых годов».— У нас в марксизме есть два метода — убеждение и принуждение. Первый метод не исключает элементов принуждения, но элементы принуждения подчинены требованиям гуманизма и составляют лишь подсобное средство. Мы за человека, за социализм и не признаем насилия как средства подавления человеческой воли. Государство для человека, а не наоборот.
   — Тебе, Коба, говорить о гуманизме?! Тебе ли, самому великому двурушнику, говорить о свободе личности?! Но бог с тобой. Сегодняшний разговор имеет принципиальное значение для будущего. Поэтому я и изложу то, как и почему развивалась моя позиция построения социализма в нашей стране. Начнем с войны. Убежден, нельзя создавать армию без репрессий. Нельзя вести массы на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока гордые своей техникой бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади! Заметьте, впереди еще возможно спасение, слава, жизнь, а позади, если ты отступил, бросил позицию, ничего, кроме позора и смерти! Но армия все же не создается страхом. Царская армия распалась не из-за недостатка репрессий. Пытаясь ее спасти восстановлением смертной казни, Керенский только добил ее... Сильнейшим цементом новой армии были идеи Октября.
   — Мы выиграли Великую Отечественную войну не потому, что спереди и сзади обложили советского солдата смертью, а потому, что у наших воинов была высокая коммунистическая сознательность,— сказал Сталин.
   — Эти сказки ты мог бы рассказывать тем баранам, которых не успели зарезать, чтобы накормить тебя и таких чудовищ, как ты...
   — А как вы побеждали, Лев Давидович? — спросил Квакин.
   — Я бы сказал: использовал два метода. Метод вспышки, вулкана, взрыва, как угодно его назовите. Суть этого метода состоит в том, чтобы поднять людей во что бы то ни стало. Например, под Рязанью у нас оказалось тысяч пятнадцать дезертиров. Окружили мы их. Что же, стрелять всех? Сталин бы перестрелял не задумываясь. А я стал говорить перед ними. Старался поднять их в собственных глазах. Я им поверил, как самому себе. Они поверили в командование и героически потом сражались. Второй метод. Я издал приказ: «Предупреждаю: если какая-либо часть отступит самовольно, первым будет расстрелян комиссар части, вторым — командир. Мужественные, храбрые солдаты будут поставлены на командные посты. Трусы, шкурники и предатели не уйдут от пули. За это я ручаюсь». Что я должен сказать? Командиры и комиссары душой приняли этот приказ. И все знали, что я сдержу слово и в любом случае выполню приказ. В моем поезде заседал революционный трибунал. Фронты были подчинены мне, а тылы фронтам. Если бы не драконовские методы, мы бы не выжили. И Ленин знал об этом и первый одобрял подобную линию поведения. Другие — Каменев, Зиновьев, Бухарин — разводили слезливую тягомотину, слюнявили что-то о гуманизме. Я этого лживого гуманизма не признавал. Наши армии не знали поражений, потому что знали, за что боролись, и потому что была высокая дисциплина.
   — Возможная смерть впереди и гарантийная гибель позади? — еще раз усмехнулся Сталин.
   — Именно так. Больше того, никаких обжалований приговоров. В моей типографии, которая была при моем поезде, в неограниченном количестве были отпечатаны бланки за подписью вождя революции. Выглядел этот бланк так. Вверху: «Председатель Народных Комиссаров. Москва. Кремль. ...июля 1919 г.» Далее следовало чистое пространство, которое я мог заполнить любым текстом по своему усмотрению, а далее шли слова Ленина: «Товарищи! Зная строгий характер распоряжений товарища Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемых тов. Троцким распоряжений, что поддерживаю его распоряжения всецело. В. Ульянов-Ленин».
   «Великий гуманист» Сталин, бездарный генералиссимус, по замечанию Жукова и других военачальников, не был в начале войны полководцем, отсутствовало у вождя стратегическое мышление, и он всецело рассчитывал на репрессивные меры, угрозы, расстрелы, наказание семей военнослужащих, а также на декларативные призывы. 12 сентября 1941 года в 23.50 Сталин продиктовал директиву о создании заградительных отрядов, которым вменялось идти позади наступающей Советской Армии и расстреливать каждого, кто отступит или проявит панические настроения. Из Ленинграда Жданов и Жуков докладывали, что немцы впереди наступающих своих войск гнали советских женщин, стариков и детей, которые кричали: «Не стреляйте, мы — свои!» «Великий гуманист» немедленно продиктовал приказ: «Говорят, что немецкие мерзавцы, идя на Ленинград, посылают впереди своих войск стариков, старух, женщин, детей... Мой совет: не сентиментальничать, а бить врага и их пособников, вольных или невольных, по зубам... Бейте вовсю по немцам и по их делегатам, кто бы они ни были, косите врагов, все равно, являются они вольными или невольными врагами...» Продиктовано в 4 часа 21 сентября 1941 года Сталиным Б. Шапошникову.

40

   Если бы было тепло и я был совсем маленьким, я бы влез в почтовый ящик и ждал там весточек от моей Любоньки. Свернулся бы в клубок и вслушивался в шорох листочков, которые в руках Любы превращаются в письма; а она сыплет и сыплет бисер буковок на почтовую бумагу с каким-нибудь синеньким цветком в уголке, старательно сочиняет фразы, ибо знает, как я не люблю неряшливости. И я не видел бы в этом ящике ни крыс, ни моих друзей, которые глядят на меня с явным подозрением, ни Марьи Ивановны, ни Кол-туновских и Надоевых. Как же мне хочется спрятаться насовсем, нет, не умереть, умирать не хочу,— если бы можно было застыть, замереть лет на сто, на десять хотя бы, на два и потом, набравшись сил, выйти обновленным в этот сияющий мир. В том, что мир прекрасен, я никогда не сомневался. Меня радует каждый листочек, каждое дуновение ветерка, каждый солнечный луч, мне уютно в этом мире до тех пор, пока я не соприкасаюсь с людьми. Как только сближаюсь с ними, так все насмарку — сплошные недоразумения, горести. Исключение — Люба. Но у меня к ней страх. Я боюсь ее. Мне кажется, как только она ощутит мою болезненную подозрительность, непоправимость, так не она, а я окончательно свихнусь и уж тогда ничего не поправить. Тогда — конец. Я живу тайной надеждой на то, что во мне что-то образуется и я предстану перед ней нормальным существом и скажу: «Я не мог в том ужасном состоянии быть с тобой. А теперь я здоров, и мы уедем на целый месяц на озеро». Был момент, когда я однажды почти не выдержал и написал ей письмо с просьбой бросить все и приехать ко мне. А потом пересилил себя и не отправил написанное. Не сжег письмо, а отложил его в дальний угол, у меня там уже скопилось штук двадцать этих неотправленных посланий. Был момент, когда я пожалел, что не отправил письмо. Это было как раз в тот день, когда я в почтовом ящике обнаружил в конверте чайную ложечку, которую я ей однажды подарил. И вот тут-то со мною случилась беда. Я взял эту символическую ложечку, и ко мне подступила такая горячая растерянность, что я не выдержал и заплакал — так одиноко мне стало: неужто и Люба навсегда покинула меня? Я пролежал не раздеваясь часа четыре, пока не завыл Лоск. Он, должно быть, почуял мое горе. А я не решался прочесть ее письмо. Господи, сколько радости было у меня, когда сквозь слезы я прочел ее признание: «Я все равно буду ждать, когда у тебя все пройдет...» И новая боль вспыхнула во мне, новой подозрительностью ожегся мозг: что же, она догадывается? Знает?
   Оказывается, она приезжала ко мне: «Мне было достаточно увидеть дом, в котором ты живешь. Лоск меня узнал, и я этому несказанно обрадовалась. Я поцеловала его в нос, и он завизжал от счастья. У него очень холодный нос. Говорят, для собак это хорошо. Ты говорил, что у меня ледяной нос. А потом я увидела, как ты идешь и с кем-то громко разговариваешь, я испугалась и убежала на электричку, втайне надеясь, что ты почувствуешь, что я рядом, найдешь меня. Но этого не случилось, а я все равно счастлива: повидала тебя...» Господи, я вспомнил, как это было. Я видел: кто-то побежал от моей калитки, а я ни с кем не шел, я просто заговариваться стал. Веду постоянные бои, кому-то доказываю, ищу аргументы, спорю с незримыми противниками. Тогда я что-то говорил всем сразу — и Зарубе, и Надоеву, и Никулину. Если бы я знал, что она рядом...
   А Люба мне рассказывала: связала мне носочки из синей шерсти с сиреневой каемочкой и еще гетры из голубой шерсти с красными полосками — это для лыжных прогулок. Но самое главное было не это, а то, что Люба вместе со своим клубом ушла в глубины истории. «Представь себе,— писала она,— мы обсудили цикл статей, опубликованных в «Большевике» за 1925 год. Больные люди. Больная среда. Это даже не бесы. Это страшнее, чем бесы. Недавно узнала, что Сталин изнасиловал тринадцатилетнюю девочку. Как же так получилось, что ему поверили массы? Я вычислила, что не всегда исторические ситуации управляемы. Это постоянно подчеркивает Троцкий. Я сделала выписки из его работ. Они, наверное, неточные, мне дали его книжку всего на два дня, и я кое-что записала в сжатой форме, но его мысли сохранены: «Каждый период имеет своих великих людей, а если их нет, то их выдумывают. Сталинизм — это прежде всего работа безликого аппарата на спуске революции. Личные авторитеты в политике, особенно в революциях, играют большую роль, но все же не решающую. Более глубокие, то есть массовые, процессы определяют в последнем счете судьбу личных авторитетов. Как же услужливо случайное помогает закономерному. Если пользоваться языком биологии, то можно сказать, что исторические закономерности осуществляются через естественный отбор случайностей. Наконец, откуда и почему это снижение теоретического уровня, это политическое поглупление?.. Когда кривая исторического развития поднимается вверх, общественная мысль становится проницательнее, умнее... Мы проходим через период реакции. После великого напряжения происходит обратное движение, назад. До какой грани дойдет это откатывание назад? Не будем капризны, не станем обижаться на историю, что она ведет свое дело сложными и путаными путями. Понять, что происходит, значит уже наполовину обеспечить победу». Потом еще у него была одна мысль, которая звучала примерно так: в истории всегда бывают приливы и отливы, и не от людей зависит ход их сменяемости и характер развития. Ну а самое главное, что мне хотелось бы тебе сказать, мой родной и близкий человек. Я приметила в твоих статьях некоторую озлобленность. Это самое страшное. Прости, что я сужу так резко, но озлобленность появляется тогда, когда дарование теряет силу».
   Я читал и глазам своим не верил. И Надоев мне недавно говорил: «Я вам только добра желаю. Вы озлобились, вы погубите свой талант». И Нина Ивановна с искренней болью: «Берегите себя. Отойдите от мелких дрязг...» И Никольский: «И у тебя душок появился...» А теперь Люба. Я читал дальше. А дальше она писала про другое... Про молодые годы Сталина: «Маленький, тщедушный и какой-то ущербный, он похож на воришку, ожидающего кары. Одет в синюю косоворотку, в тесный, с чужого плеча пиджак, на голове турецкая феска (и не надо клоуна из него делать!). Подозрителен. Но сразу поверил меньшевику Андрею Вышинскому, с которым оказался в одной камере бакинской тюрьмы. Сын богатого аптекаря, Андрей Вышинский расположился к Кобе, взял бедного сокамерника на довольствие. Коба не выносил бедности, плохой еды, потому и идут слезные письма из ссылки различным знакомым: «У меня нет ни гроша, и все припасы вышли. Нельзя ли будет растормошить знакомых (вроде Крестинского) раздобыть рублей 20—30? А то и больше?» А через неделю новое письмо: «Милая, нужда моя растет по часам, я в отчаянном положении, вдобавок еще заболел. Необходимо молоко... но деньги, деньги, деньги. Милая, если добудете денежек, шлите немедленно телеграфом, нет мочи ждать больше». И ему присылали, и всех, кто помог, через двадцать лет он расстрелял, сослал, сгноил.
   Многие, если не все, преступления можно простить человеку, писала Люба, кроме изнасилования несовершеннолетних. Сделала для тебя выписку из журнала «Вопросы истории» № 7 за 1989 год: «Во время Туруханской ссылки Коба изнасиловал 13-летнюю дочь хозяина избы, у которого квартировал. По жалобе отца жандармы возбудили уголовное дело. Пришлось Иосифу Джугашвили дать обязательство повенчаться с пострадавшей. Первый ребенок родился мертвым, потом появился на свет мальчик. Позднее он воспитывался и работал в Москве. Документы по этому делу на заседании Политбюро в 1962 г. зачитал И. Серов».
   Я была на лекции некоего генерала Микадзе. Отпетый авторитарист, а теперь, пользуясь демократией, ратует за перестройку на основе сталинизма. Что мне бросилось в глаза в твоих исторических выступлениях? Это некоторая общепринятая неприязнь к бедному Дон Кихоту революции Льву Троцкому. Ты смеешься? А напрасно. Дон Кихот даже в своих сумасшедших глупостях всегда был прав. И никогда не защищал своей правоты. Он дрался за высшие добродетели, но никогда не защищал себя лично. Может, Троцкий и не таков. Но он беззащитен, как идальго. Он честнее своих товарищей и по крови и по партии! Перед своим самоубийством честнейший человек, революционер Адольф Абрамович Иоффе,— а это случилось 16 ноября 1927 года, кстати, Аллилуева Надежда Сергеевна пришла проститься с ним, чем вызвала гнев своего чумового мужа,— так вот, в своем последнем письме Иоффе писал: «Перед смертью не лгут, и я еще раз повторяю вам это теперь, Лев Давидович, вы часто отказывались от собственной правоты в угоду переоцениваемому вами соглашению, компромиссу. Это ошибка. Повторяю, политически вы всегда были правы. Вы правы, но залог вашей правоты — именно в максимальной неуступчивости, в строжайшей прямолинейности, в полном отсутствии всяких компромиссов, точно так, как в этом всегда был успех побед Ильича. Это я много раз хотел вам сказать, но решил теперь, на прощание...»
   Ты считаешь меня недоросшей делать широкие политические обобщения. Может быть, это и так. Но я не могу выносить напрасных обвинений. Не выношу гнусностей. Этому, кстати, у тебя научилась. И я хочу спросить у тебя: кому больше всего доверял Ленин в самые трудные минуты своей жизни? Ему, Троцкому.
   А теперь посмотрим на его главные дела. Может быть, предал он революцию, когда захватил власть и преподнес ее явившимся из укрытия лидерам, тому же Ленину, Каменеву и Зиновьеву, Сталину и Дзержинскому, Бухарину и всем остальным? Или предал, когда за один год создал Красную Армию и пять лет одерживал победы, чем обеспечил создание нового государства? На свою голову, правда, но это другой вопрос. А вот еще исторический факт. В девятнадцатом году транспорт вышел из строя. Ленин обратился к Троцкому с просьбой взять на себя руководство транспортом и попытаться поднять его при помощи исключительных мер. Весной 1920 года транспорт вышел из паралича. Троцкий как-то заметил, что клевета становится силой только в том случае, если отвечает какой-то исторической потребности. В России клевета заменила гильотину. Что-то сдвинулось, рассуждал Троцкий, если клевета находит такой грандиозный сбыт. И он спрашивает: «Откуда взялось обвинение Троцкого в стремлении ограбить мужика, обокрасть русскую культуру, уничтожить ее ценности? Откуда эта злобная травля Марксовой идеи перманентной революции? Откуда это национальное самохвальство, обещающее построить свой собственный русский социализм? Какие слои предъявили спрос на эту реакционную теорию?» Я бы не стала на эти вопросы отвечать, если б они и по сей день не были актуальными. Беру статью Троцкого «О наших новых задачах» (ГИЗ, 1926). Выясняю, за что же Троцкого считали двурушником, шпионом, врагом народа. Передо мною работа официального идеолога того времени Емельяна Ярославского. Это книга «За последней чертой» (ГИЗ, 1930). Сталинист Ярославский критикует Троцкого: «Итак, новые задачи,— а Троцкий считал, что эти новые задачи поставлены правильно,— требовали, по мнению Троцкого, «расширения рамок для товарно-капиталистических отношений в деревне», допущения в деревне капитала, который мы прежде называли кулацким, а теперь вернее было бы назвать фермерским капиталом». Итак, по мнению Троцкого,— продолжает острить Ярославский,— кулака не надо называть кулаком. Для чего же Троцкий считал необходимым предоставить кулаку обогащаться?» — спрашивает Ярославский, и следует ответ Троцкого: «Если мы спросим себя, почему мы оказались вынужденными дать возможность развиваться именно фермерскому капиталистическому хозяйству, то ответ будет простой: для того, чтобы развивались производительные силы в деревне... Пока мы не можем дать деревне высокой техники, у нас есть две возможности: либо применить в деревне методы военного коммунизма и задержать там развитие производительных сил, что привело бы к сужению рынка и тем самым к задержке производительных сил в промышленности, либо до тех пор, пока мы не можем средствами нашей промышленности коллективизировать сельское хозяйство, мы должны допустить там развитие производительных сил хотя бы при помощи капиталистических методов. В этом сущность нынешнего периода в нашей политике».
   Итак, четко сформулированы два пути. Сталин выбрал первый путь. Как шавки поддержали его собачьим дружным лаем Бухарин, Зиновьев, Каменев и другие профессиональные партийные интриганы. Пошли по первому пути и оставили страну без хлеба, погубили миллионы граждан своей страны. Я часто слышу, как, сравнивая Троцкого и Сталина, многие делают вывод: дескать, оба были хороши. А разница все же существенная — один был поумнее да подальновиднее, а другой поковарнее да поглупее. Любопытно, что Троцкий выделил две отрицательные черты у Сталина: непримиримая зависть и леность. Я сначала не согласилась, а потом почитала и увидела, что этот человек был просто чудовищем: каждый вечер бражничать! Пьянствовать до утра, обсуждать еженощно, кого еще убить, а потом до двух спать и начинать все сначала! И так годы! И это считалось напряженной работой.
   Сейчас, по-моему, все убеждены в том, что путь, который обозначил Троцкий, привел бы нашу страну к изобилию, а не к полному разорению».
   Я читал письмо Любы, и по моим щекам текли горячие слезы. Хотелось крикнуть ей: «Не лезь ты в эту кашу! Не лезь! Достаточно того, что я влез и, должно быть, погибну, так и не повидав тебя...» — Отчего же,— раздался все тот же писклявый голос из угла моей комнаты.— Повернуть назад никогда не поздно... Брось все, покайся и переходи в полный крысизм. У нас всем место найдется, и верующим, и неверующим, стукачам и алкоголикам, мусульманам и сионистам, православным и католикам. Крысизм — новое знамя, которое соединяет в себе все — от детских машин до гигантских игрушек. Кумекаешь?
   Я не удержался, швырнул в угол подвернувшуюся под руки толстенную книгу. Кажется, это был «Философский словарь».

41

   Я — дитя нечистот. Потому и нашли меня эти новоявленные неогомосапиенсы, то бишь крысоиды. Деклассированный — это слишком громко для меня и моих коллег. Я — дитя паразитарной системы. Потому и не могу не лгать. Я обрадовался тому, что на всей системе отчетности сидел Никулин: у него всегда все сойдется. Он служит еще по совместительству в какой-то организации, иначе откуда брать деньги на выпивку. А в той организации, в которой он служит, там, говорят, этого лавья невпроворот. Бабки, башли, хрусты, дензнаки — это чего у меня никогда не будет. А у Никулина слава богу! Откуда? Провел наши рекомендации через два совета и две коллегии. Хвалили. А как же? Работаем с гарантией. Качество. Никулин вставляет в это словечко еще и буковку «к». Для пошлости. Если я — дитя нечистот, то Никулин — дитя пошлости. Нечистоты — это то, что остается от отбросов. Я вижу только один путь своего очищения. Схима Не знаю что это такое. Но чувствую. Лес. Река. Вскопал грядку. Что-то посеял. Вспахал, прошу прощения, скосил. «Скосить» — это на блатном жаргоне означает вроде как достать больничный лист, точнее, «косануть». Хорошо бы на больничный годика на три. Не видеть никого. Лежать. И все. Снова паразитарное мышление. Все памороки забиты. Гниль, А это словечко на жаргоне имеет смысл — хорошо осведомленный человек.
   Мне стыдно перед самим собой. Но стыд берет, когда погружаешься на самый низ души. А чуть суетная возня, так вскочил и как последний сукин сын снова начинаешь круто замешивать нечистоты, чтобы выдать их за добротную перспективу, за научную похлебку, за откровение, наконец.
   Сильно горевал я, когда еще одно письмо от Любы получил. Я так и не понял: догадалась она, что я тронулся? А может, и не тронулся. Может быть, эти самые грызуны — типичное наваждение. Когда одно что-то является, говорят, это не страшно. А вот когда сплошные иллюзии, тогда пиши пропало. Плохо, говорят, когда мания. Например, себе самому кажешься Генрихом Наварр-ским или Генрихом Гизом, прокусывающим редкими, как у грызунов, зубами прекрасный белокаменный зад королевы Марго. Но почему белокаменный? Слова, слова, слова. Принц Датский, где вы теперь? Неужто с бедным Йориком лоб в лоб, глазница в глазницу? Сколько мне еще вертухаться на этом белом свете? А Троцкий, пожалуй, среди этих подонков — единственная личность. Он не хотел опускаться ниже Ленина. Отчего страдал? От постоянного сопротивления: самому себе, другим, массе! Ему необходимо было сопротивление. Постоянная борьба. И мешало еврейство. Он это понимал.
   — Я еврей,— говорил Троцкий.
   — Это ерунда,— отвечал Ленин и требовал, чтобы Троцкий стал во главе внутренних дел, чтобы бороться с контрреволюцией.— У нас великая международная революция. Какое значение имеет такой пустяк, как еврейство.

   — Революция великая, но дураков-то много.
   — Да разве на дураков надо равняться?
   — Равняться не надо, а скидку на глупость надо делать...
   Ленин отступал; и он нередко пользовался своим еврейством, чтобы отказаться от того или иного поручения. Впрочем, национальный момент, замечает Троцкий, столь важный в России, в моей жизни не играл никакой роли. Национальные пристрастия вызывали во мне брезгливость. И даже нравственную тошноту. Марксистское воспитание углубило эти настроения.
   А внутренний дух сопротивления Троцкого мне близок и понятен. И Париж, и Нью-Йорк, и Вену, и Берлин — все принял с легким чувством неприязни. Прекрасные города. Чуть-чуть смахивают на Одессу. На родную Одессу! Потому и надежда была на морячков. Почтамт и телеграф в сумке уже были, когда в отчаянии Керенский валялся на оттоманке, усталый и раздерганный, преданный и Савинковым, и Деникиным, и Милюковым, и Черновым, и всякой другой сволочью! Актер Александр Федорович, сроду ты не был диктатором! И куда тебя занесла нечистая?! А Люба писала: «Троцкий и Лувру сопротивлялся — Эрмитаж лучше. Рубенс слишком сыт и самодоволен, Пюви де Шаван блекл и аскетичен, новое направление — мазня. Ни с чем не смогу сравнить русских передвижников — Крамской, Репин, Суриков,— какая отвага ума, сердца, какая духовность. И русских поэтов. О Есенине он напишет: «Солнце русской поэзии закатилось». Еврей?! Проклятье тем, кто проклял Есенина. Кто ограбил и проклял русского крестьянина. И русского рабочего. И русскую женщину. И русскую федерацию. Но грянет день, милостивые государи, и великая правда восторжествует! Изобретателей огня сжигают на том огне, который они изобрели. Троцкий не был изобретателем огня, а его все равно сожгли. Царство ему небесное, потому что он никакой не демон, а седенький старикашечка, точь-в-точь заключенный Пугалкин. Троцкий был приобщен и к Пугалкину, и к Сыропятову, и к Багамюку, и ко мне с Никольским и Лапшиным. По его душу отзвонил колокол: «Протокол ГПУ от 18 января 1929 года.
   Слушали: дело гр-на Троцкого Льва Давыдовича, по статье 58/10 Уголовного Кодекса по обвинению в контрреволюционной-деятельности, выразившейся в организации нелегальной антисоветской...
   Постановили: гр-на Троцкого Льва Давыдовича выслать за пределы СССР».
   Потребовали расписку. Он был краток: «Преступное по существу и беззаконное по форме постановление ГПУ мне было объявлено 20 января 1929 года. Троцкий».
   Мы — дети нечистот. Пока мы будем делить людей на масти, национальности, социальные статусы, очищения не ждать. Люба! Любовь моя, где ты?!

41

   Весной мне стало совсем хорошо. Солнышко грело светло и весело. Кот соседский нашел сухое место — вытянулся. Я думал, все позади, и вдруг телеграмма от Зарубы: вызов на переговоры. Я боюсь сказать моим друзьям: зачем мне все это?! Они стали другими, точно и не было у них бед там, в этой распроклятой дробь семнадцать. Нет же! Они строят теперь новую жизнь. Создают советы, проводят симпозиумы, дают интервью, горланят о том, что нашли метод! Какой метод, сучье ваше вымя?! Метод только один — лгать самим себе. Исступленно лгать и делать вид, что постиг высшую истину. А меня всегда раздирали сомнения, оттого я слабым кажусь всем и самому себе. Оттого и болею. Господи, как же трещит голова! Нина Ивановна сказала: «Это у вас не органика, это функциональное». А какая мне разница, что это, падлы батистовые!
   А Заруба по телефону клокотал от избытка энергии, от постигших его новых недоразумений. Он говорил: «Наши успехи ошеломили местное руководство. Мы взяли сто человек из разных колоний, самых отпетых, а через две недели они все у нас в активе. По Марксу: изменение обстоятельств совпало с самоизменением личности. Так и держим курс. План даем на триста восемь процентов. Испытали первую сложность: многие не желают освобождаться. Говорят: здесь свобода, а там ее никогда не будет. Бабы валят косяками. Строим поселок для женского персонала. Романтика. И какие девахи едут! Настоящие декабристки. И наши хлопцы подтянулись. Писали мы в депутатскую комиссию области о том, что хотим построить настоящую коммуну. Гарантируем исправление любых преступников. Заслушали нас на сессии и говорят: «Вот у нас сейчас некуда сажать номенклатурных работников. Их ведомственные колонии переполнены, а новые строить как-то не с руки, так не могли бы вы сотню-другую этих номенклатур взять на исправление? Сразу интеллектуальный уровень колонии повысился бы...» Я, недолго думая, брякнул им: «Сможем взять».
   Пришел к себе домой, собрал Совет коллектива, так, мол, и так, говорю, надо взять номенклатуру, сумеем ли перевоспитать? Ребята обрадовались: «Сумеем. Пусть дают. Мы любых в один миг переделаем». И вот повалила эта шобла: депутаты, начальники главков, дипломаты, секретари райкомов, в общем все антиперестроечные элементы. Народ Солидный, богатый, правовой. Багамюк их по отрядам рассыпал. Вроде бы чин чинарем. Вутман, как говорит Багамюк. Нишчак! (Вутман, нишчак — отлично.) Но прошло две недели, а колония, поверьте, стала на глазах разлагаться. .Концов нету, а распад полный. И трясу Багамюка: «Ты ли это?» — а он мычит: «Ажур». А какой ажур, когда процент выполнения плана снизили с трехсот до восьмидесяти процентов, заплевали всю территорию, грязь в корпусах, обман пошел, какого никогда не было. Я провел Совет коллектива, чтобы всех на индивидуальный подряд поставить, каждому уголовнику дать по одной номенклатуре, распределили всех, а глядим — наши кураторы разлагаются, а номенклатура борзеет с каждым днем, и не знаем, чего делать. Приезжайте со всем научным коллективом, надо вытаскивать дело...»
   Я рассказал обо всем Никулину, Лапшину, Никольскому. Решили ехать. Оформили длительные командировки. Колтуновский обрадовался. Как-никак институт участвует в конкретном социалистическом строительстве, в перестройке...

43

   «Жду, когда ты меня позовешь,— писала Люба.— И я счастлива оттого, что жду. Какой же ты чистый человек! И как же мне хорошо тебя любить! Знаешь, я чем занимаюсь? Я сейчас переписываю еще один сценарий «Игры кормчего» и бью комаров. Я помню, как ты их бил подушкой! Хлоп, хлоп по потолку, а они все в разные стороны. Нет, для этой роли ты не годишься. И я тоже. Пусть живут комары, мыши, только не крысы...»
   Я подумал: что же, она догадалась про крыс или случайно это у нее?
   В последние две недели не было сигналов от этих пакостных тварей. Я собираюсь к Зарубе, и у меня уже поджилки трясутся от страха: зачем мне ехать туда? И еще мне жутко оттого, что я никак не достоин Любы, а сказать мне ей прямо об этом нет сил. Как говорят в народе, нет характера. Иногда мне кажется, что она вбила себе в голову, что любит, а у женщин это напрочь, уж если она решит, то тут пиши пропало. Ничем не вышибить у нее эту любовь. Женщины по этой части первостепенные идеалистки. Из них бы коммунизм варганить. В чистом виде, в натуре, нишчак, одним словом, высший класс!
   Люба прислала мне и свой сценарий, и какие-то соображения по игре для господина Раменского. Так и написала. Вот кому бы она здорово подошла, так это Раменскому. Редчайший мужчина!


44

   Раменский меньше всего был склонен к теории. Но работу Любы, названную ею «Темные игры кормчего», он не просто прочел, он изучил, решив поставить отдельные сцены к майским праздникам. Вряд ли можно сказать, что работа Любы отличалась стройностью суждений, но в ней были новизна, гражданский пафос и сатиричность. К первой части были даны пояснения: феномен игры всегда связывался с подсознанием, будил светлые силы человека, вел к творчеству. А мы вот исследуем темные стороны, порожденные сталинскими играми. «Игра не есть ни цель, ни средство, ни результат,— писала Люба,— темные игры Сталина — это способ его жизни. Для него игра — импульсивное, спонтанное, окрыленное, захлебывающееся от счастья действование, где захлебывается от радости только один игрок — организатор игры, Он, а остальные — статисты, подражатели, повторяющие в других ситуациях роль вождя, каждый на своем уровне. Итак, роли и функции определяются соотношением подлости и коварства, жизни и смерти. Его игровые правила неизменны, как правила картежной игры. Они принимались пожизненно. Скажем, правило «убей другого» не должно вызывать ни у кого сомнений, поскольку этим правилом сначала пользуется Он, а потом все остальные. Это правило породило сотни игр типа «Деревянные бушлаты», где играющие всегда были как бы в двух состояниях — реальном, когда они ощущали себя еще живыми и могли сами отослать на тот свет любого, кто им придется не по душе, поскольку суть всех игр требовала выполнять два общеизвестных требования: «Делай, как я» и «Делай сам». Поэтому, замечала Люба, все оправдательные мемуары Хрущева, Микояна, Жукова и других — чепуха, поскольку они с кормчим играли в одни игры, в эти самые «Деревянные бушлаты». Игры отличались остротой, потому что играющий мог на какую-то долю секунды ощутить себя поджариваемым на вертеле, или на газовой горелке, или на сковороде, это уж зависело от наличия соответствующего игрового реквизита, или мог вообразить ситуацию, когда с его прекрасно играющей личности срывают погоны, иногда вместе со шкурой, разумеется, а затем, как правило, следовала конфискация имущества, золотая сторона Сибирь для всех родственников, выкалывание глаз учениками средних школ в портретах учебников и прочие игровые сюжеты. Гениальность темных игр Сталина состоит в том, что он всегда видел диалектические переходы смерти в жизнь, реальности в иллюзионы, света в тьму. Творческое порождение темного игрового материала у Сталина носило исключительно коллективный, импровизационной характер: неожиданное проигрывание ситуаций мгновенно создавало творческий настрой у всех играющих.
   Вот типичная сталинская игра «Щелкунчик». Всеобщее ощущение праздника. Много света. Играющие по местам. На сцене появляется секретарь Ленинградского обкома Кузнецов, молодой, красивый, умный. Согласно правилам игры он должен ринуться в первую очередь к вождю, поприветствовать его, а затем войти в хор статистов. Но Хозяин делает игровой импровизированный ход: «А я вас не приглашал!» И отвернулся. Немая сцена статистов, все отворачиваются от Кузнецова, хотя знают, что Кузнецов был приглашен. Знают и другое: немилость означает не просто опалу. Немилость — это смерть. Затем проигрывается уход со сцены потемневшего Кузнецова и общее ликование маршалов, министров, секретарей обкомов. Все в сиянии света, надежд, защищенности. Игра завершена.
   Среди игр с кодовым названием «Деревянные бушлаты» были совершенно фантастические. Вот игра «Стрелять — не стрелять». Фашисты наступают, а впереди себя гонят детей, стариков и женщин. Играющие Жуков, Жданов, Хрущев, Микоян озадачены: «Не стрелять?» Сталин раскуривает трубку. Улыбается: «А вы что скажете, товарищ Шапошников?» — «Дети ведь»,— отвечает начальник Генерального штаба. «А вы что думаете по этому вопросу?» — обращается он к Микояну и Хрущеву. В недоумении оба. «А я вам скажу, что надо делать и о чем надо думать. У нас здесь не учебные игры, а на карте стоит судьба первого в мире социалистического государства. Мы проигрываем главным образом оттого, что много сентиментальничаем. Надо стрелять в детей, в женщин, в стариков. Немедленно стрелять».
   Дьявольский разум Сталина разработал многочисленные игровые формулы, чтобы до конца утвердиться в своей исключительности. Сталинские смертоносные игры не знали обратного хода. Боевой генерал Качалов погиб 4 августа 1941 года от прямого попадания снаряда, тем не менее он после смерти был приговорен к расстрелу с конфискацией лично ему принадлежащего имущества и лишением наград. Игра «Предатель Родины» была весьма популярной и создавала различные варианты напряжения в неформальной сфере общения.
   Однако не следует думать, что Сталин вытравил из игры все ее радостные и беззаботные свойства. Игровой мир в кремлевских застенках был широк и многогранен, а игровое пространство причудливо и красочно. Игры состояли как бы из двух частей. Первая — решение логических задач; вторая — отдых-вакханалия.
   В игре с общим названием ТП (теория — практика) фактически было несколько игр. ТП напоминала матрешку: игры нанизывались одна на другую, и у каждой был свой дирижер. Этот момент и привлек Раменского. Первая матрешка — игра-пугалка — началась так. Ворошилов объявил:
   — Сегодня у нас три события: день рождения Ленина, двадцать лет со дня речи товарища Сталина «О правом уклоне в ВКП(б)» и третье — вышел наконец-то двенадцатый том сочинений нашего вождя...— Ворошилов рассказал о загнивании капитализма, о врагах, которые могут быть рядом и которых надо повесить, утопить, разорвать в клочья, их семьи пустить по миру. Ворошилов ругался последними словами и закончил вступительную речь так: — Я не теоретик. Я практик и никогда не вилял и был участником борьбы, которую возглавлял наш вождь сразу после смерти Ленина.
   — И до смерти,— поправил Каганович.
   — Возглавил еще до Октября,— поддержал Кагановича Берия.
   — Возглавил еще до того, как возглавил,— уточнил Хрущев.
   Игра набирала силу, играющим писались очки.
   А Ворошилов снова с грозным лицом стал запугивать сидящих — этого требовала игра-пугалка. Он рычал охрипшим голосом. (Раменский представил, как Багамюк в роли Ворошилова будет импровизировать, как со сцены крикнет: «Всем кадыки порву!») Я прочту из знаменитой речи только две строчки, с которыми я не могу расстаться, эти строчки у меня в каждой клетке мозга. Я зачитаю их: «У нас не семейный кружок, не артель личных друзей, а политическая партия рабочего класса. Нельзя допускать, чтобы интересы личной дружбы становились выше интересов дела».
   Ворошилов, у которого, должно быть, горло пересохло, поперхнулся, и Поскребышев поспешил подать ему стакан воды. Застолье будто сникло. Матрешка сработала. Улыбался только один человек. Он был доволен первой игрой. А Первый маршал продолжал путать:
   — Я и себе этот вопрос задал и ответил словами речи товарища Сталина: «Если старый большевик свернул с пути революции, или опустился, или потускнел политически, пускай он мне будет хоть братом, хоть родным сыном, а я его собственноручно расстреляю!»
   Сидящие улыбнулись. Таких слов не было в тексте сталинской речи: их придумал сам Ворошилов. Для большего эффекта гасился свет, и Ворошилов палил из двух пистолетов в сидящих напротив, разумеется холостыми патронами. Снопы огня летели в разные стороны. Играющие падали со стульев, что-то кричали, а кто-то исступленно хохотал.
   Когда Раменский знакомил с текстом осужденных, Багамюк орал благим матом: «Я буду играть эту роль, и шоб дурка была настоящая!»
   — Ты нас не пугай, Клим,— улыбнулся Сталин, когда зажгли свет.— У нас все-таки праздник. Давайте выпьем, товарищи, за всех, кто с нами, за настоящую дружбу, ты это хотел сказать, Климентий?
   — Это,— вырвалось у маршала, и он осушил бокал.
   Вторая матрешка — игра «Смертельная задача» — была проведена Ждановым. Эта игра требовала напряжения ума, изворотливости, любой мог подловиться и потом быстро сойти с арены. На экране показывали трофейный фильм «Заговор генералов»: на крюках висели фашистские маршалы, адмиралы и полковники, играющие старались не глядеть на их паршивые лица, но все равно игрой был предусмотрен и этот эффект — для напряжения, для охотничьего азарта. И это место сильно понравилось Багамюку, и он предложил даже живьем подвесить кого-нибудь из обиженников: играть так играть, сучье вымя! А Жданов между тем задавал смертельную задачку:
   — Когда я впервые познакомился с рукописью товарища Сталина, то подумал: «А надо ли снова вспоминать о ленинском так называемом письме-завещании? Надо ли так широко цитировать нашего матерого врага Троцкого?» Как вы считаете? С текстом все ознакомились?
   Вот в этот момент игра несколько резко переходила в неигру: иллюзии отступали на задний план, точно матрешка оживала, выхватывала самую настоящую бритву и — по кадыкам сидящих, будто предупреждая: лесть нам тоже не нужна. Он не любит словоблудия. Дело надо предлагать. Первым ринулся в сражение Каганович:
   — Не слишком ли мы расшаркиваемся здесь перед этой сволочью? У нас выработалась одна принципиальная линия, которую разделяют народ и партия. Это линия беспощадности к врагам. Может быть, есть смысл подумать о том, чтобы не цитировать Троцкого, который оскорбительно говорит о Ленине, называя его «профессиональным эксплуататором всякой отсталости в русском рабочем движении»? Это не просто оскорбление Ленина. Это ходовой ярлык, который наши враги, в особенности сионисты, пытаются приклеить руководству нашей партии. Они, видите ли, носители культуры, а мы с отсталым рабочим классом и невежественным крестьянством — против культуры. И здесь следовало бы с особенной силой подчеркнуть, что мы действительно против буржуазной, продажной, вероломной культуры. Что касается письма Ленина, то по крайней мере надо исполнить и здесь его завет — не публиковать завещания. Мы все должны заботиться сейчас, как никогда, об авторитете нашей партии, об авторитете товарища Сталина.
   — А что вы скажете по этому вопросу, Георгий Максимилианович?
   Маленков встал, раскрыл два сталинских тома, поправил закладки в одном из них и сказал:
   — Мне кажется, надо в диалектическом единстве рассматривать две речи товарища Сталина — «Троцкистская оппозиция прежде и теперь» от 23 октября 1927 года и «О правом уклоне в ВКП(б)», произнесенная на апрельском Пленуме 1929 года. Обе речи начинаются с выяснения «мелких» вопросов, касающихся личных моментов внутрипартийной борьбы. Товарищ Сталин нашел удивительно точные слова для того, чтобы раскрыть всю гнусность вождизма оппозиционеров. Поэтому в речи 1927 года напомнил, что оппозиционеры сконцентрировали все свои силы для борьбы против Сталина, прямого продолжателя дела Ленина. Я процитирую: «Да что Сталин, Сталин человек маленький. Возьмите Ленина. Кому не известно, что оппозиция во главе с Троцким вела хулиганскую травлю Ленина. Можно ли удивляться тому, что Троцкий, так бесцеремонно третирующий великого Ленина, сапога которого он не стоит, ругает теперь почем зря одного из многих учеников Ленина — тов. Сталина» (том десятый, страница сто семьдесят третья)..Мне кажется, здесь сразу проведен водораздел: с одной стороны, партия, Ленин и Сталин, а с другой стороны — взбесившиеся «культурные личности», с непомерно раздутым буржуазным самолюбием, чванством, самовосхвалением. А теперь о завещании Ленина. Я считаю, правильно поднят этот вопрос. Напомню, что и по сей день изданная бывшим американским коммунистом Истменом книга под заглавием «После смерти Ленина», где он очернил партию и ее Центральный Комитет, рассказывает о том, что ЦК нашей партии все еще скрывает завещание Ленина. Товарищ Сталин в десятом томе рассказал о том, как члены Политбюро обратились к Троцкому с предложением отмежеваться от Истмена, что Троцкий и сделал на страницах журнала «Большевик», в шестнадцатом номере в сентябре двадцать пятого года. Считаю, что товарищ Сталин слишком широко процитировал Троцкого, который писал: «В нескольких местах книжки Истмен говорит о том, что ЦК «скрыл» от партии ряд исключительно важных документов, написанных Лениным в последний период его жизни (дело касается писем по национальному вопросу, так называемого «завещания» и пр.); это нельзя назвать иначе как клеветой на ЦК нашей партии. Из слов Истмена можно сделать тот вывод, будто Владимир Ильич предназначал эти письма, имевшие характер внутри организационных советов, для печати. На самом деле это совершенно не верно... Никакого «завещания» Владимир Ильич не оставлял, и самый характер его отношения к партии, как и характер самой партии, исключал возможность такого «завещания». Под видом «завещания» в эмигрантской и иностранной буржуазной и меньшевистской печати упоминается обычно (в искаженном до неузнаваемости виде) одно из писем Владимира Ильича, заключавшее в себе советы организационного порядка. XIII съезд партии внимательнейшим образом отнесся и к этому письму как ко всем другим и сделал из него выводы применительно к условиям и обстоятельствам момента. Всякие разговоры о скрытом или нарушенном «завещании» представляют собою злостный вымысел и целиком направлены против фактической воли Владимира Ильича и интересов созданной им партии».

   — Не много ли чести этой вшивой проститутке? — перебил Маленкова Берия.
   Сталин медленно поднял руку и тихо сказал:
   — Продолжайте, товарищ Маленков. Это принципиально важно для решения сегодняшних смертельных задач.
   — И вот здесь-то, могу признаться, меня охватили те же чувства сомнения, о которых нам рассказал Андрей Андреевич. Я не решаюсь зачитывать абзац из речи товарища Сталина, который смутил некоторых членов Политбюро...
   — А вы решайтесь, товарищ Маленков. И Маленков зачитал:
   — «Говорят, что в этом «завещании» Ленин предлагал съезду ввиду «грубости» Сталина обдумать вопрос о замене Сталина на посту Генерального Секретаря другим товарищем.
   В комнате воцарилась тишина. Взоры всех были обращены на Сталина. А он будто рассматривал свою трубку, думал о чем-то, точно посмеиваясь.
   — А в чем сила большевистской партии? — спросил Сталин у Андреева.
   — В единстве, в связи с народом.
   — А в чем еще? — спросил Сталин, обращаясь уже ко всем присутствующим.— Вы как считаете, товарищ Шверник?
Шверник побледнел, однако, справившись с волнением, сказал:
   — Сила большевистской партии в марксистско-ленинском учении, которое обосновало политическое господство пролетариата, обосновало возможность построения социализма...
   — Товарищ Шверник, ты же не на лекции среди ивановских ткачих. Ближе к жизни! Ближе к сегодняшним нашим задачам! Кто скажет, в чем сила большевистской партии?
   Молчание длилось несколько минут. Это были редкостные игровые мгновения, когда вождь сам руководил игрой, испытывая каждого. Очки писал Берия. Итог подводили вместе. А Сталин между тем, поигрывая своими хитрющими глазками, говорил: — Вы невнимательно читали товарища Сталина. А у него написано,— и он процитировал себя по памяти: — «Оппозиция старается козырять «завещанием» Ленина, но стоит только прочесть это «завещание», чтобы понять, что козырять им нечем. Наоборот, «завещание» Ленина убивает нынешних лидеров оппозиции. И добавлю — выбивает из рук козыри сегодняшних наших врагов. Я говорю, учитывая сегодняшний момент развития и нашего общества, и международного рабочего движения, что сила нашей партии в абсолютной правде, которая заключается: первое — в полной гласности; второе — в открытом признании всех личных ошибок и недостатков, которые при некоторых обстоятельствах могут повредить личности или общему делу; третье — мы не боимся правды, потому что только настоящая правда может объединить людей, сплотить партию и народ». Здесь правильно говорили товарищи, что надо четко разграничивать личные моменты и общественные. Наша правда состоит в том, что у нас на первом месте стоят общественные государственные интересы.
   Меня поразило, что большинство членов Политбюро и ЦК могут допустить, что мы можем исказить некоторые факты нашей внутрипартийной борьбы. Вы у меня спрашиваете, почему я в двенадцатом томе рассказал о Бухарине как о крупном теоретике партии. Это сущая правда. И товарищ Сталин не позволил бы себе исказить правду. И здесь мне бы хотелось сказать о самом главном. Первое. Любой член партии, какой бы пост он ни занимал, если он даже не изменит партии, а потускнеет политически, то он не может называться коммунистом. Как вы знаете, я в свое время дружил с Николаем Ивановичем Бухариным, мы общались семьями, но, когда Бухарин изменил партии, я проголосовал за его расстрел. Второе. Здесь предлагались разные варианты, я бы сказал, искажения исторической правды. Нам бы не простили потомки, если бы мы в качестве поводыря взяли ложь, как выразился наш пролетарский писатель, религию рабов и хозяев. На том историческом этапе, в тридцатые годы, мы на открытых процессах перед всем миром говорили правду и выносили суровые приговоры изменникам Родины, «случайно» и не случайно сбившимся с пути. Снова возьмем вопрос о Бухарине. Мы все егр любили, он был остроумным, начитанным и, я бы сказал, эрудированным человеком. Сейчас мы не будем вдаваться в то, что привело Бухарина к троцкизму. Его ошибки по вопросам классовой борьбы, об обострении классовой борьбы, о крестьянстве, о нэпе, о новых формах смычки города и деревни вышли из неправильной теоретической Установки, из его теоретических изъянов. Вот здесь я прошу вас, товарищ Жданов, зачитать письмо Ленина о Бухарине как теоретике.
   Жданов раскрыл двенадцатый том Сталина и прочел оттуда выдержку процитированного Сталиным отрывка из письма Ленина:
   — «Из молодых членов ЦК хочу сказать несколько слов о Бухарине и Пятакове. Это, по-моему, самые выдающиеся силы (из самых молодых сил), и относительно их надо бы иметь в виду следующее: Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения с очень большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)».— Жданов отложил книгу, тихонько прикрыл ее и любовно, будто в растерянности стал поглаживать блестящий коричневый переплет с золотым тиснением. Он отрешенно смотрел в сторону Сталина, не зная, как поступить дальше.
   — Ну что ты, как христосик, уставился на меня?! — расхохотался вдруг Сталин и, обратившись к Поскребышеву, сказал: — А ну, Главный, налей ему чего-нибудь покрепче, чтобы он очнулся.
   Поскребышев быстро наполнил большой фужер, а Жданов между тем двумя руками схватился за сердце и медленно опустился на стул. Судорожными движениями он вытащил из кармана таблетку, затем машинально сделал несколько глотков.
   — Вот это по-нашему,— сказал Ворошилов.
   — На что хотелось обратить ваше внимание,— продолжал Сталин,— Бухарин был теоретиком-схоластом. Это одна из причин непонимания им классовой борьбы и учения о диктатуре пролетариата. Сейчас мы задыхаемся от того, что наша философия все больше и больше погружается в схоластику. На примере Бухарина мы увидели, к чему приводят схоластика и догматизм. К чему приводит непонимание того, что диалектика является душой марксизма, а противоречия — мотором и двигателем как теории, так и практики. Казалось бы, теоретический вопрос, а к чему он приводит? К измене, шпионажу, предательству. Приводит к зазнайству, верхоглядству и головотяпству. А это тоже прямой путь к измене Родине. Мы вот также в застолье много лет назад с бедным добрым Николаем Ивановичем сидели, потягивая грузинское вино, и он мне доказывал, что основой диалектики являются гармония и единство, как он любил говорить, а не противоречия. И эти теоретические позиции определили наши с ним разногласия. Бухарин считал, что уничтожения классов можно достичь путем пригашения классовой борьбы и врастания капитализма в социализм. Он предлагал всемерно развивать индивидуальное крестьянское хозяйство наряду с развитием колхозов и совхозов. А формула Ленина и партии была таковой: уничтожения классов можно достичь только путем ожесточенной, длительной, кровавой борьбы пролетариата со всеми вредными элементами. Как видите, диалектика противоречий оказалась боеспособней и жизненней, чем трухлявая теория гармонических интересов, опирающаяся на пресловутую культурно-историческую практику и прочую дребедень. Я так говорю о буржуазной культуре, которая ничего общего не имеет с пролетарской культурой, которая всегда будет враждебна нашему пролетарскому сознанию. Выкорчевывание элементов буржуазной культуры из сознания нашего народа — процесс крайне болезненный. Но мы должны быть суровыми и беспощадными в развитии нашей идеологии, социализма. Ну, а теперь, товарищи, приступим ко второй части нашего торжества.
   Прежде чем перейти к описанию игр-представлений, Люба давала краткую теоретическую вводку о глубинных связях сознания и подсознания в сталинских игровых ситуациях.
   Современные мыслители справедливо отмечают,— этого не знал, но, наверное, предвидел Сталин,— что игра принадлежит. к таким пограничным экзистенциальным актам человека, которые проходят всегда на стыке сознания и подсознания. Играющий человек как бы похищается из жизни, выходит из-под власти привычной и будничной атмосферы, на мгновение забывает о суровости труда, о возможной смерти и постоянной борьбе за власть. Игра любит маску запутывания, двусмысленно-таинственна. Отработанные кланом Сталина игры-маскарады всегда вели к привольной переполненности, к сознательному наслаждению бессознательным. В эти игры был внесен принципиально новый тон, а именно — постоянное ощущение смерти. Этот смертельный трепет рождал особый вид страха, который всегда состоял в оппозиции к игре. Здесь валено сказать и о зрителях. Был зритель ближний, непосредственный участник игр. И зритель дальний — народ. Страх захватывал и ближнего и дальнего зрителя, В горниле этого страха рождался массовый героизм, служивший материалом для новых игр. Рассмотрим в контексте игру-маскарад, которая последовала сразу же после завершения игры ТП. Отметим лишь, что в игры-маскарады всегда вкрапливался и идеологический момент, который, как правило, работал на авторитет самодержца. Надо отметить, что в этих играх использовались многовековые традиции шутовства и скоморошества, что придавало мажорный характер всему игровому представлению. (Попутно от себя замечу, что это положение Зарубе очень понравилось, и он попросил Раменского использовать прием в клубной работе с осужденными.)
   Итак, игра-маскарад началась выходом на сцену Поскребышева.
   — Один миг! — крикнул он весело, и в одно мгновение у него в руках оказался парик с запорожским чубом-оселедцем, он натянул парик на свою лысую голову (за столом оживились!), а помощник Генерального засунул в рот два свернутых в колечко пальца и свистнул так громко, что сидящий рядом Шверник заткнул пальцами уши. Буквально через несколько секунд двери распахнулись, и подавальщицы внесли подносы с закусками.
   — Товарищи,— произнес тост Каганович,— мне бы хотелось сегодня сказать необычные слова. Нас нельзя упрекнуть ни в лести, ни в подхалимстве. Мы счастливы все, что живем в одно время с великим Сталиным. Он дал зеленый свет всему передовому и прогрессивному. Он проложил новые пути в сердца человеческие, и от каждого пролетарского сердца протянулись мощные магистрали по всей нашей необъятной Родине, по всему миру. Сегодня мы получили незабываемый урок скромности, гражданской смелости, урок гениальности!
   — И где ты так хорошо научился лазаря петь? — весело перебил Кагановича Сталин.
   Все дружно, как по команде, рассмеялись. Выпили. Затем еще последовали тосты: за успехи в области металлургии, машиностроения, лесной промышленности, за успехи республик — Украинской, Белорусской, Грузинской, Армянской, Казахской, Узбекской и т. д. А когда был погашен свет и на экране воспроизвели репинскую картину «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», раздался голос Поскребышева:
   — Позвольте зачитать это письмо,— сказал Поскребышев, и по мере того, как читал лихой казацкий текст, читал со смаком, с расстановкой, выделяя каждое слово, хохот за столом становился все сильнее и сильнее. Письмо уже не первый раз зачитывалось в застолье, но с показом любимой картины Сталина впервые. Сталин смеялся как ребенок. Из глаз его лились слезы, он приговаривал в адрес помощника:
   — Да не спеши ты, черт бы тебя побрал, кто тебя гонит,— и хохотал до изнеможения.
   — А ну снова повтори! — просил сияющий Первый маршал, и Поскребышев выкрикивал вновь и вновь матерные слова. Шверник с Хрущевым съехали под стол, Ворошилов с Буденным разделись до пояса и с чарками в руках изображали запорожцев, повторяя вслед за Поскребышевым обращения к турецкому султану.
   Сталин смеялся, вытирая слезы. Шутки сменялись одна другой. Предметом шуток чаще всего были Поскребышев, Микоян и Маленков.
   С Поскребышевым, этим придворным клоуном, проделывали самые разные штуки. В этот апрельский вечер его мертвецки пьяного опустили в ванну с водой; кто-то на его лысине написал хлесткие обращения к турецкому султану. Затем вожди по очереди подходили к ванне и читали эти обращения.
   В этот вечер Маланья (кличка Маленкова) сел в своих светлых брюках на специально разлитое вишневое варенье. Когда Маленков встал, Ворошилов с Кагановичем завопили что есть мочи:
   — Братцы, у Малашки интимные неприятности!
   Маленков смутился, потрогал рукой штаны и, жалко улыбаясь, показал красную руку. Он направился в ванную, а вслед ему кричали непристойности самого разного смысла.
   Новый взрыв хохота раздался, когда Берия подложил Швернику два огромных помидора, Шверник вскочил, как ужаленный. Берия закричал:
   — Шверник раздавил собственные...!
   Вожди гуляли. К четырем часам утра трезвыми были только Сталин, Берия и Маленков.
   — Ну как? — спрашивал Сталин у Берии по-грузински, и Берия отлично понимал, о чем спрашивал Генеральный.
   Два великих человека стали подсчитывать очки. Победителями в этой игре оказались Хрущев, Маленков, Каганович и Молотов. Берия говорил и о штрафных очках:
   — Что-то не нравится мне Жданов. Думаю, не так уж он был болен, что уехал раньше всех.
   — Проверь,— коротко оборвал его Сталин.— Коварный ты человек, даже друга своего не пощадил. Послушай, Георгий, это Лаврентий тебе свинью подложил с этим вареньем,— обратился он по-русски к Маленкову.
   — Я знаю,— добродушно ответил Маленков.— А в следующий раз я ему что-нибудь устрою...
   — Ладно, ладно,— обнял его за плечи Берия.— Давай еще по стаканчику. Я анекдот последний расскажу.
   — Из твоего ведомства?
   — Я других не знаю просто,— рассмеялся Берия.— Так вот, анекдот в продолжение нашего сегодняшнего разговора о культуре. Я бы сказал, анекдот-быль. Взяли одного выдающегося музыканта с абсолютным слухом, посадили его в камеру, а охранник ему говорит: «У тебя абсолютный слух, а у меня никакого, почему такая несправедливость? Ты всю музыку помнишь, а я не могу ни одной мелодии запомнить? Почему?» — «Потому, что у тебя в одно ухо входит, а в другое выходит»,— ответил музыкант. Тогда охранник взял швайку и проколол уши музыканту насквозь и сказал: «Теперь у тебя тоже все будет выходить, как у меня». Берия захохотал. Сталин улыбался. Маленков пробурчал:
   — Ну и шуточки у тебя, Лаврентий.
   Этот анекдот Берия рассказывал многократно, поскольку Сталин любил повторения, хотя и не знал, что Зигмунд Фрейд писал о феномене повторения острот. Но Фрейд наверняка не знал того, что знал Сталин: образные остроумные напоминания выполняют особую роль в коммунистическом строительстве, о чем он заметил по-грузински Берии:
   — Ты этот анекдот со швайкой почаще рассказывай... Архиважно для нашего дела, как сказал бы Ильич.

45

   Никогда я не испытывал такого чувства жалости, как в тот день, когда увидел занемогшую Шушеру. Дело в том, что я не успел выкинуть бутерброды, приготовленные Марьей Ивановной. Шушера съела все без остатка, может быть, часть отволокла своему дружку, но в общем, когда она выползла, на ней не было (не сказать же морды), так вот, не было лица. А в глазах было столько смертельной тоски, точно репрессирован был весь ее род с конфискацией имущества, без права переписки, свиданий и получения посылок. Я даже подумал, не вызвать ли мне ветеринара, но потом смекнул, этот уж точно выдаст: «Сумасшедший». А крыса еле передвигала ноги, пугливо озираясь на меня, бормоча:
   — Вот он, ваш человеческий гуманизм. Травите все на свете, падлы батистовые! Думала породниться с тобой. Я тут недельку назад перегрызла все старые постановления про арендный подряд и демократию. Размечталась: возьмем с тобой подрядик, кооперативчик сбацаем и пойдем клепать хрустики, а на них можно приобрести и крупы, и маслице, и икорку. А Марье, этой суке, бутербродики подбросили бы, чтоб ей свободы не видать.
   Она повернулась ко мне спиной, должно быть, слезы утерла лапой. Сзади она была похожа на ежика.
   — Ну что ж, делай свое черное дело. Нет сил больше... Я взял ведро, совок и веник. Она нехотя продвинулась в совок, но тут же соскользнула на пол.
   — Нет, пожалуй, я еще с Шушером повидаюсь. Он дописывает Новую Конституцию. Попрощаюсь с ним. Ну а ты кати в свою Архару. Привет передавай. Там, говорят, новая волна забастовок началась. Забастовки — это болезнь. Когда жрать нечего, всегда эти двуногие бестолочи бастуют, можно подумать, что забастовка даст хлеба и мяса. Да, тебе бесполезно про это говорить. Ты — бестолковый. От такой девки отказался!
   Шушера скатилась в нору, а я собрал вещи и в этот же день отправился вместе с Никольским, Лапшиным и Вселенским в далекую Архару.

46

   Забастовочно-избирательный бум прокатывался по стране. Куда там исторические волнения! То была теория. А теперь в натуре практика пошла. Бастовали водники, сантехники, транспортники, бухгалтеры, цветоводы, горняки, металлурги. Не бастовали повара, официанты, уборщицы, администраторы общественных туалетов, пожарники, философы, учителя, таксисты и деревообделочники. Они не бастовали потому, что были заняты избирательными кампаниями: писали манифесты, декларации и выпускали экспресс-информации. Моя Люба, как она сообщала в очередном письме, руководила двумя забастовками, была в четырех комитетах по борьбе с коррупцией и в трех экологических комиссиях. Входила в два народных фронта и была членом редколлегии неформальной газеты «Шабаш».
   Мы приехали в колонию, когда там развернулась забастовка, охватившая все сорок шесть отрядов. Забастовщики выдвинули требования: а) продление сроков от двух до двадцати лет, разумеется, по представлению Советов коллективов и региональных Советов колоний; б) создание вольных колоний и поселений для семей осужденных сроком соответственно со сроками наказания глав семей; в) нелимитированная прописка рядом с зонами; г) развитие кооперативных хозяйств как в зонах, так и в поселениях; д) развитие самодеятельных начал на основе беспроволочного содержания осужденных, способных организовать самоохрану, саморуководство колонией, самооборону на случай нападения или интервенции враждебных сил как из числа партийного аппарата, так и некоторых мастей уголовников, склонных к рецидивам; е) разрешить нынешнему руководству колонии в порядке поощрения в отдельных случаях проводить выходные и праздничные дни, а также отпуска в коллективе осужденных, а особо отличившихся зачислять в отряды осужденных сроком не более чем на пять лет; ж) учитывая международную значимость маколлизма, связаться с местами заключения других стран и учредить Маколлистический Интернационал имени Л. Д. Троцкого, первого революционера-уголовника, прогрессиста, милитаризатора, сочетающего в одном лице коммуниста, социалиста, меньшевика и большевика; з) учредить свободную печать (газеты, журналы, плакаты и открытки, а также издания, в том числе и факсимильные, с репродукцией отпечатков пальцев выдающихся уголовников, их наколок, аббревиатур, отдельных слов); е) создать общий язык уголовников с правом переписки на этом языке, обучения в школах, а также употребления в учреждениях и местах общественного пользования, включая и общественные туалеты (мужские и женские).
   Эти требования составляли программу-минимум. Были еще тре-бования-максимум, В последних программой предусматривалось: немедленный переход всей вольной жизни на колониальный режим, возведение колючей проволоки вокруг особо опасных лока-лок: исполкомов, районных и городских отделов милиции, ОБХСС, ДОСААФ, райкомов и горкомов партии, ликвидация прокуратур, следственных органов и органов государственной безопасности, а также частичный их перевод на родственные работы, как-то: очистка мест общего пользования, уход за канализационными сооружениями, обслуживание прачечных и бань, парикмахерских и котелен.
   Борьба за эти перестроечные явления шла полным ходом, и мы страшно порадовались тому, что плечом к плечу рядом с заключенными трудились такие первопроходцы маколлизма, как Заруба и Орехов. Однако уже на третий день ситуация резко изменилась, и маколлизму был нанесен жесточайший удар.

47

   Ничто в этом мире не исчезает бесследно — это любимое выражение Зарубы не выходило у меня из головы. Октябрьская революция выпустила на волю веками копившуюся жестокость. Сексуальная — породила оргийное дитя — СПИД. Бюрократическая — создала антиперестроечный экстракт БФ (бюрократический феномен) . Это последнее явление требует некоторых пояснений и ссылок на учение Зарубы о маколлизме. Дело в том, что начальник колонии 6515 дробь семнадцать в своем учении считал, что рождение нового бюрократизма есть явление революционное, поскольку ни одна власть не обходится без управления и ни одно уважающее себя государство не упраздняет всех существующих форм руководства социальной жизнью. БФ прожил, как известно, безбедной жизнью семьдесят с лишним лет и за это время значительно увеличил свой потенциал воздействия на других, в частности на инакомыслящих. Ссылаясь на учения Вернадского, Федорова, Сергия Радонежского, Карнеги, Фромма и Мефодия Волоокского, Заруба доказал, что бюрократический экстракт отравляет ноосферу, заражает окружающих склонностью к паразитарному образу жизни, меняет коренным образом подсознание. Носители экстракта до сих пор не подозревают о том, что этот экстракт находится в дыхательных путях номенклатурной элиты. От сильного сдавливания, нагревания или распиливания экстракт выходит наружу и способен поразить бесчисленное множество людей. Это было лишь гениальным предположением, которое, однако, в достаточной мере обосновал Заруба в своем Маколлистском Манифесте. И вот здесь-то пора уж точно сказать, как развивалась беда в великой эксперкг ментальной колонии нашего века.
   В мае 1990 года Заруба вынужден был-таки согласиться принять сто номенклатурных работников для абсолютного их исправления. И вот эта группа, разумеется, грамотных и довольно проницательных людей — среди них были профессиональные философы, историки, физиологи, кадровые партийные и советские работники, прокуроры и следователи, адвокаты и начальники следственных изоляторов, председатели колхозов и совхозов, руководители предприятий и научных учреждений — быстро освоила маколлизм и будто бы докопалась до содержательной характеристики БФ. И вот тут-то мнения как раз и разделяются. Одни говорили, что номенклатурщики «отжали из себя» экстракт, подсушили его и вложили в сигареты «Мальборо», которые они, эти номенклатурщики, стали щедро раздавать именитым заключенным. Другие говорили, что это сущая чепуха, что никакого экстракта БФ в природе не существует, а что партийцы, понимая, что им не справиться с уголовниками, пошли по научному пути, достали каким-то образом препарат в виде серого порошка, которым действительно начинили сигареты «Мальборо». Каждый, выкуривший одну-две сигареты, терял способность самостоятельно мыслить и принимать решения, становился предельно послушным и управляемым. Я лично склоняюсь ко второй версии, хотя и она мне кажется несколько неправдоподобной, так как дело не только в послушании и в управлении, но и в быстрой переориентации многих заключенных. Конечно же, если бы я сам, своими глазами не увидел того, как даже физиономи-чески изменились те же Квакин и Багамюк, я бы никогда не поверил в обе версии, распространившиеся далеко за пределами Архары. Как бы то ни было, а работу по организации, если хотите, восстания возглавил секретарь Глуховского райкома партии Коньков, которому удалось убедить физиолога Саватеева, бывшего директора дурдома, с группой его коллег проверить наличие БФ в дыхательных путях номенклатуры. Для этой цели будто бы Коньков сам стал испытуемым, и в течение двух недель упорной работы экстракт был добыт. Первым подвергся прививке Багамюк. Экстракт был вложен в сигареты «Мальборо», которые ему преподнесли номенклатурные работники. Багамюк на глазах стал меняться. Он произносил бессмысленные бюрократические фразы, важничал, подражал в поведении бюрократам худшего, образца.
   — Этот, кажется, готов,— сказал Коньков, когда Багамюку удалось не выполнить план, а также выступить дважды против маколлизма.
   — Главное сейчас — сорвать систему демократизации колонии,— сказал Сазатеев.— Для этого необходимо затребовать сочинения классиков — Сталина, Мао Цзэдуна, Ким Ир Сена, Мобуту и Пол Пота.
   — С этим старьем вряд ли есть смысл лезть. Отыгранные карты. Нужны новации. Нужна демократизация, но на бюрократических началах. Нужно создать видимость свободы, видимость борьбы за права человека, больше шума, больше эмоций.
   — Если мы не поведем решительной борьбы за свободу кор-румпирования, купли и продажи, свободного присвоения льгот, земельных участков, доходов от всех прибавочных стоимостей на наших предприятиях — вся работа пойдет насмарку,— это сказал бывший зам. зав Совмина Рубакин.— Нужна программа.
   — Пора брать власть в свои руки. Упустим момент — не простит нам этого вся международная бюрократия,— это сказал начальник милиции Кокошкин.
   — С почтамта начнем? — сказал Коньков.
   — На кой хер нам нужен почтамт. Времена меняются. Людей надо брать. Живьем. Пачку постановлений в зубы — и привет!
   — Надо ориентироваться на Восток. Там больше порядка. Все эти белые революции и революции сверху — трагические эксперименты сегодняшнего утопизма. Я реалист. Надо подготовить программные требования и брать заложников.
   — Оружия хватит? — спросил Коньков.
   — Имеется в наличии семь заточек, два мессера и три ступера,— ответил начальник милиции Кокошкин.
   — Отлично. Пусть заходят активисты,— приказал Коньков. Вошли Багамюк, Серов, Квакин, Разводов, Завгородний и другие.
   — Если будете сотрудничать с нами, тебя, Багамюк, назначим начальником колонии, Серову дадим леспромхоз, Квакину — райком, Разводова начальником милиции сделаем, а остальным дадим должности директоров предприятий. Усекли? А сейчас каждому по три пачки «Мальборо». Кончатся — еще дадим. Евсей! — крикнул Коньков человеку.— Налей каждому по стопарю, а Багамюку, учитывая габариты, дай полный лафетник.
   — Ну а если накроют? — спросил Квакин.
   — А что ты теряешь? За все отвечаем мы.
   Вот так все просто и было. А утром 7 ноября, в яркий праздничный день, когда отряды блаженствовали в своих локалках, пили чифир, перекидывались в картишки, гнали пену, травили истории, похмелялись чистым самогоном, номенклатура собралась в клубе и объявила забастовку. Мятежники-бюрократы выставили три основных требования: ликвидировать арендный подряд и систему выборности, узаконить авторитаризм во всех звеньях жизни, не исключая и сферы коррупции, организованных групповых грабежей, взяток и прочих рядовых явлений повседневно-бюрократической жизни, уменьшить сроки наказания бывшим партийным и советским работникам, а также представителям номенклатуры и лицам, приближающимся к оному разряду. Вызвали Зарубу. Заруба пришел не один, а с опером Ореховым. И вот тут-то и произошло самое страшное. Номенклатура навалилась всей кодлой на двух руководителей колонии, приставив к их горлам заточки и ступеры, и Коньков стал читать требования.
   — Как же мы можем выполнить ваши требования, если нас связали, а к горлу приставили заточки? — сказал Орехов.
   — Я предлагаю все-таки собрать Совет коллектива,— сказал Заруба.
   — Хорошо, мы согласны,— ответил бывший зам зав Совмина Рубакин.— Позвать Багамюка.
   Но Багамюк, окончательно обюрократившийся, начал нести такую административную лажу, что Заруба от неожиданности едва не лишился разума. Куда подевались жаргонные словечки Багамюка, да и к украинизмам он прибегал чрезвычайно редко. Он шпарил как по писаному:
   — Партия и правительство проявляют о нас огромную заботу, потому что мы строим новое общество, в основе которого лежит соединение производительного труда с еще большей производительностью труда, стахановское движение и инициативы с мест. Мы за диктатуру пролетариата, а потому никому не позволим клеветать на наш родной гегемон, авангард и форпост! Времена меняются так быстро, что мы не успеваем осваивать самое свежее в коммунистической идеологии. Надо! Дорогие братья и сестры, на нас смотрят все народы Европы и Азии, Америки и Австралии, Африки и, конечно, нашей родной Архары! Сплотимся же вокруг нашей партии, которую возглавляют здесь ее лучшие сыны в лице товарищей Конькова, Рубакина и других! Выполним все требования руководителей нашей системы!
   Заруба сплюнул на пол. Сказал:
   — Ты что, Багамюк, опупел? А вам я бы сказал, граждане осужденные, раз вы почтамт не взяли, то придут войска и каждому из вас несдобровать.
   — Всыпать ему по первое число! — приказал Коньков, и два бывших руководителя предприятия навалились на Зарубу. Они дубасили его так, как будто им удалось украсть еще по одному автомобилю.
   Между тем Коньков отдавал распоряжения:
   — Заточки не убирать. А ты, Кокошкин, пойди возьми почтамт и телеграф. Заодно вызови Центр, пусть принимают наши требования. Или заточками проколем заложников, а заодно и Багамюка.

 

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13

иллюстрации

вернуться