ПРОЗА/ВЛАДИМИР ШИМСКИЙ/ПАМЯТНИК АБРИКОСОВУ


© Литературный альманах "РЫ", 1990 г.
© Этот текст форматирован в HTML - © HYPERBORES 1998 г.
© web- оформление Игорь Дементьев, 2002 г.
© www.pechora-portal.ru, 2002 г.

 

Владимир Шимский
ПАМЯТНИК АБРИКОСОВУ
ФАНТАСМАГОРИЯ

 

 

1   2   3   4

 

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

 

Блудная дочь платит отцу за сосиски.

1.

Не то, чтобы все смешалось в квартире у Льва Николаевича с труднопроизносимой фамилией, которую вследствие её труднопроизносимости и упоминать-то не стоит, но шуму было много. Когда дочка Машенька ударила Льва Николаевича томиком А. С. Пуш­кина по истекающей потом лыси­не, он, наконец, сдался. Аргумен­ты были предъявлены весомые. Если не сказать, увесистые.
  
— Ну, все, — сказал он. — Мой тезка написал «Анну Каренину», а я родил тебя. С меня и этого достаточно. Памятника я не требую, а персональную пенсию могли бы дать. Откуси мне правую руку, и я поверю, что это не сон .
   
— С удовольствием, — сказала дочка и осторожно укусила его за палец.

  
— В писании сказано: укусят за один — дай другой. Впрочем, это не сон. Ты монстр. Кинг-конг в юбке. Твое призвание сниматься в фильмах ужасов. ( «Что я такое несу?» — подумал Лев Николаевич ). Между прочим, Рембрандт написал картину «Возвращение блудного сына». Ты учти.
   
   Он  много  чего  написал. Дочка   открыла   холодильник.
  
— Так, — сказала она, — молоко, масло, даже пиво твое ба
ночное, из березки, черт с тобой, я так и быть оставляю, а вот сосиски нам с  Виталиком пригодятся.
  
— Между прочим, когда ты ударила меня томиком великого поэта по голове...
  
   Не так уж сильно..
  
— Он был великим, и этого вполне достаточно. Я прозрел. Как сказал Сократ, нет постой, кто же? «Платон мне друг, но истина дороже».
   — Папа, — нетерпеливо сказала дочка, — брось свое дурацкое кривлянье и посмотри на холодильник. Там деньги.
  
   За что?
  
  За сосиски.
  
— Хорош сюжетец. Блудная дочь платит отцу за сосиски.
  
— Папа.!
 
 — Я не сказал блудливая. Заметь. Я сказал блудная А это как-никак звучит с оттенком некоторого уважения. А твоего Виталика я пристрелю, как бешеную собаку. Вступлю в общество охотников и рыболовов, достану ружье и вызову этого негодника на дуэль. Он трус. Он отречется.
   — Не надо, папа. А то мне придется ударить тебя чем-нибудь потяжелее.
  
— Лучше Пушкиным, — сказал Лев Николаевич — Он погиб на дуэли.
   — Бухгалтеры не бывают дуэлянтами, — сказала дочка.
  
Чемодан был огромен. Они сели на него, Лев Николаевич достал
носовой платок и как следует высморкался. Маша смотрела в сторону и сосредоточенно вертела в руках томик великого русского поэта.

— Заметь, — сказал Лев Николаевич, —; мой тезка бегал от своей семьи, а моя семья бегает от меня. Я подам в суд и буду жаловаться бабке Насте А бабка Настя разнесет сплетню по всему городу. Ты бы взяла меня в блудные отцы?
  
  Нет.
   — Жаль.

Лев Николаевич всхлипнул и добавил:

— Я, видишь ли, в блудные отцы решил податься.

— Отцы — сказала дочка, — бывают только святыми.

— Ну, уж не такими, положим, святыми,...

— Да! Чуть не забыла, — дочка подбежала к трельяжу, стоявшему в коридоре, вытащила из верхнего ящика какие-то таблетки. — Глотать, будешь по три раза в день. Я у подружки выпросила. Она в аптеке работает. Все может достать. Я оставлю ее телефон. Надо будет — позвонишь
  
Они  посидели молча.
     Пора!

Дочка поцеловала Льва Нико­лаевича в нос.

— За чемоданом зайдет Виталик.

Хлопнула дверь.
Лев  Николаевич остался один.


 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«ЖЕРТВА  КОЛБАСНОЙ  ПРОМЫШЛЕННОСТИ»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«СНЫ»

2.

 

Целую  неделю  он  не    находил себе   места.    Десятилетиями    служившие ему вещи ломались в его руках, как спички. Любимая бритва   обнаглела   и нещадно    резала кожу. Чашки бились. Кофе проливался на брюки. Остроты казались глупыми.     Книжки   —   скучными. В   прачечной  потеряли    красивую наволочку  с     цветочками.     Когда Лев  Николаевич  пошел    ругаться с   заведующей  и  высказал   ей  на латинском   пару     софизмов,     ему вернули   чужой  пододеяльник,   сопроводив этот акт милосердия словами   «бери,  что   дают».  Лев   Николаевич  зачем-то   взял  и  пошел, но по дороге домой его замучила совесть.   Мучимый    совестью,     он зашел в гастроном и купил совершенно несъедобную  колбасу.  Есть ее отказалась даже соседская кошка.   Она  выразительно посмотрела на сей продукт цивилизации,    потом на Льва Николаевича, представителем коей он являлся, наконец, подняла хвост трубой, оттуда разве что дым не пошел, и с достоинством удалилась.

 

Через неделю Лев Николаевич с удивлением обнаружил, что не умеет стирать рубашки. Замочив в тазу голубую и зеленую, он вытащил обратно нечто неудобоваримое.

 

Более того. На работе, в бухгалтерии, на него стали косо посматривать. Поначалу он отнес это к новому галстуку, купленному им по случаю собственного дня рождения, на который он никого не пригласил. Однако день рождения прошел, пришло опоздавшее на четыре дня поздравление от дочери, а внимание сослуживцев к его персоне не иссякало. В пятницу он догадался принюхаться и почувствовал, что откуда-то невыносимо несет то ли псиной, то ли взбесившимся орангутангом ( почему орангутангом, Лев Николаевич толком не знал ), а скорее всего, запахом насквозь проплесневевшего сыра с примесью керосина. Запах этот исходил, несомненно, от его пиджака. Он был пропитан им насквозь, но то, как это  случилось, осталось для Льва Николаевича загадкой на всю жизнь. Пиджак он выбросил, поскольку отстирать его не было никакой возможности, но запах остался, и косые взгляды по-прежнему нехорошо косили в его сторону.

— Женщину тебе, что ли, подыскать какую? — задумчиво сказал как-то раз шеф. Еще через неделю он вызвал Льва Николаевича к себе.

— Слушай, дорогой, — сказал он, — Во-первых, воротничок У твоей рубашки кто-то очень долго жевал. Он что у тебя—медом намазан? Во-вторых, после того, как жаришь рыбу, мой, как следует, руки. И потом. Я понимаю, что ты бухгалтер с литературным уклоном, но что ты тут мне такое пишешь? Что это за «Атчет» ты мне сегодня сдал?

 

— Отчет, — тихо сказал Лев Николаевич.

 

— Может, и автобус у тебя ходит с "астановками" ? — не унимался шеф.

 

Лев Николаевич обиделся и написал заявление «по собственному желанию». Ему дали отпуск. Лев Николаевич не понимал, зачем ему собственно был нужен отпуск, он и так не знал, куда себя девать, однако получил отпускные и отправился домой. 24 дня он сидел дома и рассматривал стенку. Ничего  особенного в ней не было, если не считать раздавленную на календаре муху. "Ничего, — размышлял Лев Николаевич. — Диоген всю жизнь просидел в бочке, а сейчас о нем знает каждый школьник. А может, и не каждый. А я вот всю жизнь сижу в шкуре бухгалтера и даже не знаю, кто во мне погиб. Ведь кто-нибудь обязательно погиб".

 

"А если б узнал,  — думал Лев Николаевич, — интересно — выбрался бы или нет? И куда? А?"

 

Когда кончалась провизия, он бежал в ближайший гастроном. На обратном пути в киоске покупал свежую газету, которую все равно не читал. Он заворачивал в нее рыбные хвостики и относил их к соседке для ее кошки Мурки. Иногда, не желая идти в гастроном, он забегал к соседке и просил у нее корочку хлеба.

 

— Что с человеком сталось! — всплескивала руками соседка, та самая бабка Настя.

 

 

Под псевдонимом «бабка Настя»

 

3.

 

 

К концу отпуска Лев Николаевич заболел. Долгое сидение у стенки подкосило его. От дочери не было никаких известий. Врача Лев Николаевич вызывать не стал. Он лежал на диване и каждые полчаса мерил себе температуру битым градусником. По привычке к писанию он составлял диаграмму. Температурная кривая скакала то вверх, то вниз. Он заметил, что если ночью снится бабкина Мурка да еще почему-то в сапогах, тем­пературная кривая на следующий день  вниз. Когда же шеф потрясает «атчетом» и танцует летку-енку в паре с самим Львом Николаевичем, начинает, во-первых, болеть голова, а во-вторых, сосать где-то под ложечкой, и сосет до тех пор, пока он крепко не выругается матом.

 

Странные наблюдения делал бухгалтер. То ему виделся огромный паук на стене. Лев Николаевич вскакивал и начинал его давить своим выцветшим тапком. То соседская Мурка на чистом русском языке говорила ему: "Здрасьте, Лев Николаевич, Зачем же, Лев Николаевич, такую колбасу покупать". Голос у нее был очень знакомый. Она садилась у кровати, и начинала лизать горячую ладонь бухгалтера.

Однажды она вошла к нему с пакетиком сахара в лапах и сказала:

 

— А сахар теперича не по талонам, — и ушла.

 

В другой раз в зубах она принесла письмо от дочери. «Я очень волнуюсь, папочка. — писала та. — Недавно во сне видела, как ты ходил на четвереньках. Что с тобой? Почему ты не пишешь?».

 

Всю ночь Мурка в сапогах охотилась за бухгалтерским тапком.

 

На девятый от начала болезни день тело Льва Николаевича стало покрываться чем-то вроде коросты. «Интересно, что же это за болезнь такая? — думал он, ощупывая обессилевшей от сильного жара  рукой пылающие пожаром бока. — Горю, братцы! — думал он. Вечером  заглянула обеспокоенная подозрительной  тишиной в комнате соседка, принесшая оладьи.

— Смотри, бабка, — патетически заявил бухгалтер, — может, это сам Господь-бог меня, как глину, обжигает.
   
— Господь-бог! Ишь чего выдумал, — обиделась за свою веру бабка Настя. — Очень-то надобно ему тебя обжигать. У него своих делов хватает. Ты еще скажи, что он из тебя ребро вынул.

— Вынул, бабка Настя, вынул.

Соседка почему-то встала на четвереньки ( или ему это только показалось? ) и вышла вон. Его и самого тянуло пройтись на четвереньках, но было как-то не до того.

В какой-то из вторников пришла телеграмма от дочери. «Папа, я видела дурной сон, — писала она, что с тобой? Пиши. Маша».

Лев Николаевич подумал, подумал, вызвал соседку и продиктовал телеграмму: «Я превращаюсь в куколку. Папа».

«Рехнулся, что ли?» — подумала бабка Настя, относя телеграмму на почту,

Дочка из такой телеграммы ничего не поняла, но испугалась.

«Что с тобой?» — снова телеграфировала она.

«Я вылупляюсь»», — отвечал бухгалтер. Одновременно дочка получила телеграмму от бабки Насти:

«У Льва Николаевича Господь-бог вынул ребро. Бабка Настя».

Дочка прочитала, Потом внимательно посмотрела обратный адрес.

Тем временем бухгалтер с двадцатилетним стажем боролся с искушением пройтись по полу на четвереньках.

Жар не спадал. Кривая неустанно ползла верх. Организм уставал сопротивляться, и Лев Николаевич все чаще уходил. Когда он возвращался, ему очень хотелось понять, куда именно он уходил, но ото всех его размышлений голова только сильнее вдавливалась в подушку, а мысли разбредались по всей комнате. Иногда они возвращались к бухгалтеру, воплощенные в самые обыкновенные предметы. "Любовь ко всем — тапки» валялись под кроватью. «То, куда он уходил, — шляпа» висела на вешалке. Изнуренный болезнью, он надевал «любовь ко всем» на ноги и «то, куда он уходил» на голову и плёлся в туалет. При виде его странной фигуры, проходящей по коридору, бабка Настя крестилась и отправлялась к подружкам рассказывать про бухгалтерские «штучки».


 

1   2   3   4

вернуться