ПРОЗА/РУСЛАН ШУВАЛОВ/ОХОТА НА МУЗ


© www.pechora—portal.ru, 2002-2006 г.г.
© Этот текст форматирован в HTML — www.pechora—portal.ru, 2006 г.
Исправление, оформление — Игорь Дементьев, 2006 г.
 
 
 
Лилай Интуэри
"ОХОТА НА МУЗ"
 
 
 
 
Поэты женятся на музах,
И их союз венчает Бог...

Всем истинным творцам посвящается....
 


   У входа в книжное издательство стоял табун голодных пегасов...
   — Нет! — снова четко выговорил кусок мяса и, подняв с просиженного стула свою уже вовсе не молодую оболочку, встал и подошел к окну.
   «Кусок мяса» — Никорос Нивелепи, был в Садомогоморске главным редактором поэтического журнала «Пиплойд».
   — Вы сумасшедший! Понимаете, сумасшедший!!! — продолжило мясо своим мясовидным голосом, что давно пропах однодневностью. — Вы сами понимайте то, что предлагаете на этот раз? — спросило мясо у старого, грустного человека, в глазах которого с самого детства жила осень.
   — Понимаю... — отозвался, или даже скорее отшелестел в ответ Поэт — Теобальдо, таким печальным голосом, точно всю печаль всех сентябрей, октябрей и ноябрей выжали в эти слова.
   Мясо, не поворачиваясь к Теобальдо лицом, закурило.
   — Никогда ни я, ни кто-нибудь другой не возьмется за подобное.... В прошлый раз вы принесли свои так сказать «стихотворения» и предложили печатать их прямо на осенних листьях, а теперь... — он крепко затянулся. — С ума сойти! Предлагаете мне опубликовать какой-то «трактат молчания»!
   — Нет... — снова грустно выговорил Теобальдо и в голосе его слышался желтый шепот листвы и мокрая, тихая песнь синих дождей. — Это не «Трактат молчания», это «Исповедь тишины»...
   — И где же ваша хваленая исповедь?!! — зашипело нервно мясо. — Где?!! Восемнадцать белых страниц?!! Это вы называете искусством?!! Да что вы вообще понимаете в искусстве!!!
   Старый Поэт долго молчал, слушая как жариться на сковородке собственной ненависти это «мясо».
   Мясо шипело, брюзжало слюной и все жарилось и жарилось постепенно пригорая. Так прошло где-то около пятнадцати минут. Наконец блюдо было полностью готово. Мясо поджарилось. Но у Теобальдо не было аппетита. Он был вегетарианцем и потому предпочитал вместо подобных жирных блюд, коими была итак наполнена столовая мироздания, другую пищу.
   Он долгие годы питался голубым небом, ел голубые салаты ливней и красный борщ рассветов и закатов, а также часто пил сладкое вино тишины и терпкий коньяк смуглых ночей.
   Поэт, на то и поэт, чтоб есть глазами и ушами жизнь. Он испытатель бытия. Пробует первым на вкус, на свой риск и страх, то, что может быть смертельно опасным, а иногда и смертельно красивым. Ведь нет красоты без смерти, иначе люди бы не знали ей цену.
   О поэтах нужно говорить стихами...
   Все поэты рождены для того, чтоб умирать от красоты, и вся красота рождена для того, чтоб умирать от поэтов. Не будет поэтов — не будет красоты, не будет красоты — не будет поэтов...
   Главный редактор передал в руки Теобальдо все его рукописи, что он приносил в издательство на протяжении многих лет. Человек с осенними глазами все понял. Он посмотрел на Никороса, но не нашел поддержки. Тогда Поэт встал и молча вышел из кабинета. Но лишь стоило ему выйти за порог, он вдруг услышал, как кто—то выстрелил ему в спину.
   Теобальдо обернулся.
   Это хлопнула дверь.
   Но разгадка выстрела его ни сколь не обрадовала.
   Мертвые не радуются.
   Поэта действительно убили!
   Поэт был застрелен дверным хлопком!

* * *

   Он молча стоял у высокого дерева, что росло у самого обрыва...
   Теобальдо выбрал это дерево не случайно. На обрыв была похоже в тот миг и вся его жизнь, и он стоял на обрыве собственной жизни и чувствовал, как старые корни медленно тянут его вниз. Тянут туда, подальше от молодых и сильных деревьев, к трухлявым пням, что лежат там внизу, на темной плоскости смерти, и не ждут уже новой весны.
   Веревка с петлей качалась на ветру.
   Теобальдо попытался просунуть свою голову, но не вышло. Нужна была какая-либо подставка. Тогда он начал искать что—то подходящее, пристально вглядываясь в свежую мглу, что просыпалась ломаными стрелами растущих теней по парку.
   Он прошел по аллеи, до того самого мрачного места, находившейся на краю парка, куда свозили старую макулатуру.
   Он подошел к огромной горе старых книг, и жгучее чувство обиды кипятком обожгло его душу. Теобальдо вдруг показалось, что не книги, а мертвые люди лежат пред ним.
   Вот на мертвом Есенине лежит Достоевский, раскинув руки в позе Христа.... А вот рядом с ободранным и побитым Евтушенко, в грязных обложках-куртках — Пабло Неруда, Альберт Камю, Сигизмунд Кржижановский и множество других, таких же грязных, побитых безумной, драчливой рукой мировой истории.
   Мертвецы лежали друг на друге и шелестели на ветру старыми, изорванными страницами. Теобальдо стало страшно.
   Шорох этих грязных страниц преследовал его уже долгие годы. Он слышал его в кабинетах книжных издательств, в автобусах и в магазинах. Везде был этот шорох, все было пропитано этим шорохом. Иногда ему казалось, что шорох ушел, его больше нет. Но нет, не тут то было. Шорох просачивался сквозь крики толпы, сквозь здания и дома и вновь находил поэта. Однажды шорох опять пропал, но Теобальдо знал, что он все равно рядом с ним, внутри него самого.
   Это был его собственный шорох. Страшнее он ничего на свете не слышал.
   Теобальдо не сходя с места, смотрел на покоящихся друг на друге мертвецов, и вновь слышал свой шорох. Он сливался с шорохом всех других, сплетался в старую веревку и вновь летел по миру в поисках слышащих его ушей. Но люди Садомогоморска уже давно оглохли не на уши, а на сердца, на собственные души и ничего не слышали, и ничего не видели, и ничего не чувствовали.
   Их собственная бездушность была противоядием этому шороху и всему другому, в чем был и есть истинный Человек, тот Человек, что, глядя на звезды, стремится к ним.
   Тот Человек, что способен смеяться до слез и плакать до смеха...
   Теобальдо выискивал взглядом книги, которые послужили бы ему подставкой, книги которые теперь нужны были не для того чтоб прибывать в жизни, а для того чтоб уйти из нее.
   Вдруг Теобальдо услышал какой-то странный звук. Он исходил из-под мертвого Лермонтова.
   Поэт подошел ближе и, отложив труп Лермонтова в сторону, обнаружил под ним большую книгу литературной критики. Звук исходил прямо из под этой книги. Теобальдо поднял книгу и...
   Осеннеглазый Поэт с удивлением смотрел на странное, маленькое существо по размеру не превосходившее котенка.
   Под прессом критики покоятся пегасы!!!
   ПЕГАС!!!
   НаСТОящий, наДВЕСТИящий, живой Пегасик лежал в груде старой макулатуры!!!
   Теобальдо сел на корточки и осторожно дотронулся до его грязных, потрепанных крыльев. Пегас, по-прежнему не открывая глаз, тихо застонал. Видимо ему было больно. Поэт осмотрел его и понял, что оба его крыла сломаны, в нескольких местах каждое.
   Поэт, по-прежнему мало веря в происходящее, снял с шеи свой белоснежный шарф, который за долгие годы успел пропитаться шорохом листвы, песнями ветров и музыкой небес.
   Он нежно-нежно взял Пегасика на руки и обернул его махонькое тельце в шарф. Из белого свертка торчала лишь грустная мордочка с закрытыми глазами, да еще растрепанная грива.
   Поэт испугался не на шутку, когда Пегасик вдруг дернувшись, затих...
   — Не умер ли? — со страхом прошептал поэт, мысль эта пронеслась поездом-экспрессом по рельсам сознания. Но вскоре поезд сошел с рельс... Пегасик засопел.
   Поэт приложился ухом к груди Пегаса и услышал, как бойко стучит его сердце, настоящее сердце, настоящего Пегаса. Пегас мирно спал, улыбаясь во сне, и от него пахло свежим, вкусным дождем лета.
   Поэт расстегнул свой длинный плащ, и очень осторожно прижав Пегасика к груди, направился прямиком домой.
   По пути он слышал, как бьются в унисон их сердца. И чем больше и глубже он нырял фантазией в это таинственное «тук-тук», тем сильней чувствовал, как из него медленно выходит старая пуля выстрелившей двери. Звук стучащих в унисон сердец, стук сердца Пегаса и поэта, точно щипцами вытаскивал из Теобальдо давний осколок непонимания.
   От этого в душе поэта, впервые за долгие годы проснулся аппетит!
   И вновь ему хотелось стенографировать все таинство бытия, вновь есть глазами красный борщ рассветов и закатов, запивая их терпким и сладким вином пьянящей тишины!
   Поэт и Пегас ушли...
   В парке осталась качаться на ветру веревочная петля.

* * *

   Спустя лишь трое суток, глубокой ночью, он наконец-то проснулся...
   Медленно открыв глаза, Пегас снова тихо застонал. Поэт все это время не отходил от него. Он сидел на холодном, бетоном полу, рядом с тоненьким матрасом, на котором располагался «больной». Увидев, что Пегас пришел в себя, Поэт улыбнулся. За долгие годы он настолько разучился улыбаться, что сейчас ему было непривычно чувствовать напряжение забытых мимических мышц.
   На старом, ветхом чердаке было очень темно, но маленькому кусочку свечки, что горел стоя на картонной коробке, все же удалось выхватить красоту улыбки Поэта. В осенних глазах, бурлило и кипело лето. Глаза его стали на удивления веселыми, будто бы кто засыпал в его голубые зрачки пригоршню горячих звезд.
   Вдруг Пегасик застонал и улыбка Поэта вновь обезлетилась, вобрав в себя прежнею осеннесть.
   У Пегаса сильно болели крылья, и его трясло от боли. Поэт-Теобальдо не знал, как поступить. Бинта, ваты, а также всех других медицинских принадлежностей у Поэта, конечно же, не было. Единственным медикаментом, которым он обладал, был сон.
   Тогда Поэт пошел на хитрость...
   Он подобрал с полу листок, исписанный своими стихами и, оторвав от него две тоненькие полоски, обмотал ими крылья Пегаса. Одна полоска была абсолютно чистой, на другую же попало несколько чернильных строк. И тут произошло нечто странное...
   Правое крыло, что было обмотано чистой полоской бумаги, по-прежнему безжизненно свисало со спины Пегаса. Но вот то крыло, что было обмотано полоской с обрывками стихов, вдруг зашевелилось.
   Произошло чудо!!!
   Безумная мысль новым поездом – экспрессом помчалось по сознанию Поэта, к станции «Поступки». Мысль – поезд, может, и казалось абсурдной, но все же Теобальдо воплотил ее в действии. Он оторвал еще кусочек от исписанного листка, что сжимал в руках и поднес его к правому крылу Пегаса.
   Чуда не произошло...
   Чудеса не повторяются!!!
   Теперь уже правое крыло зашевелилось и на нем выросло несколько белых перьев. И снова огарок свечи на чердаке заброшенного музея, стал немым свидетелем, того, как обезосеннилась улыбка Поэта и снова облетилась. И вновь в его глазах забегали веселые искорки, что способны сжигать сердца красотой и соединять не соединяемое.
Как странно порой видеть на лицах стариков детские улыбки...
   Поэт был очень рад тому, что Пегасик начинает медленно поправляться, и от того совсем позабыл, что не ел и не спал уже более трех дней и ночей. Все его тягости и горести ушли в те минуты за кулисы, и в тот же миг на сцену действительности, робкими шагами, вышло тихое счастье, под ритмичные аплодисменты быстро стучащего сердца Поэта.
   Пегас, почувствовав, что часть боли ушла, попытался пошевелить крыльями, и они качнулись несколько раз, раздвигая тьму и разнося по помещению запах утренней росы.
   Пегасик с благодарностью посмотрел в глаза Теобальдо, а тот, покраснев, повернул голову в сторону, отведя взгляд на горящий огарок свечи.
Пегас сделал то же самое. Свеча горела ровно и тихо, заполняя черные соты мрака, желтым и теплым медом света.
   Ах, каким все же сладким был в ту минуту свет...
   Поэт как раз и мечтал об этом всю жизнь.
   Вот так вот сидеть и смотреть с тем, кто тебя понимает на то, как горит свеча и слышать, как бьется сердце в груди.
   Ведь для того и созданы все свечи на земле и все звезды на небе, чтоб на них встречались людские взгляды.
   Ведь звезды — это небесные свечи в огромной церкви Вселенной, в которой так много живых, но так мало зрячих...
   Пегасик вдруг попытался привстать и тут же рухнул. Поэт подобрал с пола несколько исписанных листов и протянул к мордочке Пегаса. Видимо Пегас был голоден и потому несколько раз жадно втянул воздух и облизнулся.
   Поэт пододвинул ладонь еще ближе, щеки его точно обмакнули в красную краску. Он впервые видел, что его стихотворения, его стихосоздания кому—то искренне нравятся. Ведь нет ничего приятнее для поэта, чем осознание того, что по твоим стихам голодает хоть одна живая душа.
   — Ешь... — сказал Поэт своему новому другу ласково-ласково. Слова его походили на мольбу святого, смешанную с исповедью грешника. Пегас посмотрел на Теобальдо и слизнул языком с его ладони один листок. Теперь Поэт внимательно следил за реакцией на съеденное Пегасом. Ему было очень страшно думать о том, что стихотворение, может быть, покажется Пегасу слишком черствым или безвкусным, или....
   О сколько этих самых «или», в тот миг жило в нем. Он походил на шестидесяти килограммовый кусок сомнения. Но все прошло благополучно, Пегас даже не поморщился и не выплюнул бумажку. Видимо она ему очень понравилась, потому, как теперь он смотрел голодными глазами на пол, на котором было разбросано великое множество исписанных листов...
   Когда-то Поэт аккуратно собирал свои произведения в специальную папку, но потом...
   Потом все изменилось. Жизнь истинных поэтов часто встречается с этим словом. Поэт бросил собирать свои стихотворения в папку, но не бросил писать.
   Даже иногда доходя до ручки, он не откладывал ручку в сторону. И каждый раз сотворив, создав что—то новое, просто бросал это сотворенное на пол или в угол чердака, где бумаг было тоже огромное количество.
   Разбросанные листы, что лежали друг на друге, походили на осенние листья. На чердаке уже много лет стояла «Поэтическая осень», а поэт был старым, мудрым деревом, с которого ветер непонимания людского, срывал и срывал листву. И все сыпалась, и ссыпалась «листва» то в клеточку, а то в полоску.
   Когда же дереву не листопадилось, то есть не писалось, дерево брало на руки своих детей и нянчило их, пытаясь усыпить колючую боль воспоминаний, которой был пропитан каждый лист. Но не всегда это выходило, и тогда не помогал ни желтый нектар солнечного света, ни красный борщ заката.
   Нет.
   Это не было одиночеством, потому, что Поэт в такие дни не чувствовал даже в себе себя. А значит, и одиночества не было...
   Пегасик браво тряхнул гривой и задорно топнул передними копытами, это вывело Поэта из полузабытья.
   —Ты хочешь еще есть?— насторожено спросил он таким голосом, точно уже предполагал заранее получить отрицательный ответ. Но Пегас утвердительно покачал головой. Это снова обезосеннело улыбку Теобальдо.
   — Иди, покушай! — прошептал Поэт и показал рукою на пол. Пегасик радостно сошел со старого матраса и остановился у клочка листа, который почти полностью скормил ему Поэт. Пегасик наклонился, вновь придирчиво понюхал строчки, и видимо оставшись довольным этой экспертизой, принялся за поедание.
   Это было чудом!!! Бумага оставалась, а строчки, написанные быстрым, совсем непонятным подчерком — исчезали!!! Покончив с первым листком, Пегасик подошел к следующему. На листе было написано старое стихотворение, посвященное какой-то Натэль Шидловской...
 
                           «Постучись в мое сердце улыбкой...
                           Я открою, лишь ты постучи.
                           Даже если за дверью снег липкий,
                           Или солнце роняет лучи.

                           Постучись поцелуем мне в губы!
                           Постучись мне в глаза красотой!
                           Если стану с тобой злым и грубым,
                           И слова вновь запахнут грозой.

                           Ты стучись! Так же громко, не тише!
                           Я открою! Отвечу! Поверь!
                           Даже сердце Иуды все слышит,
                           Нужно лишь постучать посильней.

                           Нужно в сердце сердцами стучаться!
                           Взял свое, и в другое «тук—тук»!
                           Ибо люди — великое братство,
                           Пока помнят в себе этот стук.

                           Я и сам это знаю и помню...
                           Стало стыдно и грустно теперь...
                           Разреши мне своею любовью,
                           Постучаться в заветную дверь.»

   Пегас принюхался к этим строкам. Чуда не произошло,... Чудеса не повторяются. С пола исчезло еще одно произведение, от которого остался лишь пустой, белый лист...
   Стояла глубокая и темная ночь....
   Весь Садомогоморск спал...
   Никто даже и не догадывался, что на чердаке заброшенного музея, в эти минуты, под светом огарка свечи, на цементной лужайки пасется самый настоящий Пегас!!!
   Пегасик медленно продвигался по полу, поедая новые строки. Поэт совершенно не жалел об этом. Пегас, был лучшим читателем в его жизни и Поэт ни сколь не грустил по поводу навсегда утраченных произведений. Поэт стал в тот час безумно богатым. Ведь понимание – это богатство истинных поэтов.
   Пегас неторопливо пощипывал все новые строчки произведений, оставляя за собой горы абсолютно чистой бумаги. Его крылья росли прямо на глазах. Да и сам Пегас заметно подрос, тело его вновь наливалось древней силой, а в глаза возвращалась Вечность.
   Вскоре Пегас подошел к окну, которое было заколочено картоном, чтоб зимой было не так холодно. У окна Пегас остановился и прислушался. Высокое небо звало его к себе. Он уже хотел, было пробить копытами препятствие, как вдруг Поэт его остановил. Он уже попадался на подобное ранее.
   — Не спеши прыгать со скалы, пока не окрепнут твои крылья. — сказал Поэт. Пегас, услышав его, повернул к нему свою мордочку, на которой застыло вопросительное выражения мышц. Поэт знал, о чем говорит. Однажды, когда он был еще очень молодым и только недавно закончил первый сборник стихотворений, он бросился в книжное издательство. Чудо случилось!!! ЕГО НАПЕЧАТАЛИ!!! Но не в поэтическом альманахе, а в каком—то журнале для садоводов-любителей, сразу после статьи о пользе удобрений. Но это не смутило Поэта. Он чувствовал крылья за своей спиной!!!
   — Если бы я знал тогда о том, как обманчиво чувство крыльев за спиной, я бы не был столь поспешным, — продолжило дерево — Теобальдо опустив вниз руки-ветки, — В молодости у нас так много перьев, но так мало места на маленьких крыльях для них.... Не спеши, Пегас.... Есть такое у меня правило: « Уверовав в силу своих крыльев, взвесь свою душу и совесть, иначе от неправильного расчета грузоподъемности, упадешь ниже земли».
   Голодный и уже заметно подросший Пегас, понял дерево  Поэта и принялся вновь пощипывать строчки. Дерево смотрело на это и чувствовало, как засохшие корни оживают в нем. Внутри был вселенский покой и блажь. Теперь уже не дерево, а сами листья успокаивали и убаюкивали его. Ведь они были прочтены.
   Пегас пощипывал строчки, а в это время мимо сознания Поэта медленной процессией проходили его чувство, мысли и память, связанная с этими стихотворениями и прозасозданиями...
   Вот прошел с серебряным рожком в руке его первый стих и на прощание грустно махнул ему тонкой рукой...
   За первым следовали другие...
   Отбродившие свое, мысли и чувства уходили от Теобальдо туда, где рождаются мечты...
   Вот еще пробежало несколько совершенно наивных и юных стихотворений, за ними шли стихи повзрослей. Каждое стихотворение несло на своих плечах рюкзак, в котором лежали чувства, мысли и события связанные с написанием этих стихотворений.
   Тем временем Пегас становился все больше...
   Грустное стихотворение под номером «45» прошло мимо....

                           «Отоктябрило....
                           Отдождило....
                           Отлистопадило вокруг...
                           И в небе ржавое светило,
                           Совсем иначе чертит круг...
                           В моей душе зазимовелость....
                           А за окном снега...
                           Снега...
                           Ведь все отжило...
                           Отогрелось...
                           На дни...
                           На годы...
                           На века.»

   В рюкзаке этого стихотворения лежало четыре грустных улыбки девушки, что не любила Поэта...
   Другой стих нес в своем рюкзаке черное и страшное существо. Черное одиночество скалило свои зубы Поэту и сильно его покусало бессилием, во время сотворения этого шедевра.
   Пегас съедал строки, и прощальная процессия продвигалась дальше...
   Иногда, Теобальдо пристально рассматривал содержание некоторых рюкзаков, а затем вешал их обратно на плечи уходящим...
   Так прошел час и, наконец, на полу осталось последнее произведение поэта. Стихотворение называлось «Все». У него были очень грустные глаза и он, опустив голову, шел последним, играя грустную мелодию на дудуке. Музыка задевало за живое, и соленый жемчуг бежал по щекам Поэта. И не знал Поэт, с чем сравнить чувство это, ибо смысл слез – слезы....
   У самого выхода, последний стих обернулся...
   — Ты жил на босу душу... — сказал стих, — Спасибо тебе, ты никогда нас не предавал... Вечность в твоем сердце... — и он ушел навсегда.... По пути, повторяя в последний раз собственные строчки...

                           Мой стих – бревно... я дом построил,
                           В котором буду ждать гостей...
                           И людям с чуткою душою
                           В нем будет чуточку теплей.

                           Он по строению не сложен...
                           На нем замков... засовов нет
                           Войди в него глазами тоже,
                           Как я входил так много лет.

                           Но только знай!.. Гости не вечно!..
                           Успей и сам построить дом!..
                           Чтоб и к тебе, в тоскливый вечер
                           На огонек зашли потом»...

   Стояла глубокая, темная ночь...
   Все люди спали...
   Лишь на чердаке заброшенного музея, под светом восковой луны, гулял на цементной лужайки, настоящий белый Пегас, доедая последние строчки...
   Доев последние строки, Пегас резво топнул копытом.
   Понятый Поэт и сытый Пегас...
   Что еще может быть совершенней этого?
   Теобальдо оторвал взгляд от пола, который был весь усеян белыми страницами, и посмотрел на Пегаса...
   Он ВЫРОС!!! Пегас стал белее, белого снега. Грива его светилось нежно—голубым светом, а копыта блестели светом новорожденной луны. Его крылья стали огромными, а перья на них мягкими и пушистыми. В глазах Пегаса снова жила Вечность. От тела его исходил аромат свежевыпавшего дождя и спелой земляники.
   Пегас сделал несколько шагов в сторону Поэта, и, подойдя к нему вплотную, опустил голову. Этот жест был понят Поэтом, и он взобрался на белоснежную, широкую спину.
   Теперь Поэт и Пегас стали одним целым...
   Стук их сердец слился воедино...
   Пегас развернулся и, подойдя вплотную к окну, ударил по картону передними копытами.
   Занавес раздвинулся...
   На сцене стояла Вечность...
   Картон упал на пол поверженным. Удивительный по своей красоте вид открылся перед их глазами. Небо было слегка темным.... Корчась в пеленках золотых лучей, рождался рассвет...
   — Я готов... — прошептал Поэт и сам удивился уверенности в своем голосе. Пегас сделал несколько шагов назад, и выпрыгнул из окна. Они тут же со страшной скоростью понеслись к земле. Но вдруг Пегас расправил крылья, и медленно взмахнул ими и они плавно полетели над Садомогоморском, чувствуя на себе теплые поцелуи ветра.
   Только сейчас Поэт вдруг понял то, что пытался понять всю жизнь...
   Теперь он понимал шепот трав, знал, о чем болтают ручьи и сплетничают ветра,...
   Он знал твердую радость камней и горячую грусть солнца...
   Все обрело в тот миг свой истинный, неподдельный смысл, точно с жизни сорвали вуаль, а под ней скрывалась истина...
   Вдруг Поэт услышал далеко внизу чье-то ржание,.. а за ним второе и третье...
   Тысячи других пегасов и пегасиков на земле, пели им прощальную грустную песню и провожали взглядом...
   Пегас и Поэт поднимались все выше и выше...
   Город превратился в маленькую точку.
   Поэт слышал, как хихикают звезды...
   Он крепко-крепко держался за голубую гриву Пегаса и чувствовал себя единым целым со всем миром...
   Звезды становились ближе...
   Триллиарды непознанных иных миров открывали свои врата пред ними...
   Пегас знал, куда нужно лететь....
   Поэт улыбался, и чувство духовного аппетита росло в нем...
   Он проголодался по свету...
   Пегас летел и летел куда-то...
   Теперь была его очередь кормить Поэта...
   На старом чердаке утром потухла свеча.

* * *
   Молодое и старое мясо поднялось по винтовой лестнице на чердак...
   — Скажите, — спросило молодое мясо у старого, — что вы знали о нем?
   Старое мясо надолго задумалось.
   — Он был великим гением. Теперь, я подумываю издать все то, что он мне предлагал долгие годы. У него наверняка осталась куча бумаг.
   — Не знаю о чем вы. Посмотрите сами – и молодое мясо подобрало с цементного пола несколько чистых листов.
   — И что, они все такие?!!
   — Все. Ни одного исписанного. В кармане самоубийцы тоже ничего не было. Лишь пару листов залитых его собственной кровью. Сами понимаете, здесь огромная высота.
   Старое мясо ничего не ответило...
   Он еще долго блуждало из угла в угол чердака, утопая по щиколотку в чистых листах...
   Ночью Никоросу Нивелепи снился огромный табун голодных пегасов...
   Этот сон был настоящим чудом, потому, что больше не повторялся никогда.

2005 год.