ПРОЗА/ВАСИЛИЙ ЖЕЛТЫЙ/ПОЕЗД ШЁЛ НА СЕВЕР


© www.pechora-portal.ru, 2002-2007 г.г.


Василий Васильевич Желтый
"ПОЕЗД ШЁЛ на СЕВЕР"

 
Внимание! По желанию автора вы имеете право размещать этот текст на ресурсах Интернета,
с обязательным  указанием на источник - www.pechora-portal.ru
Приятного чтения!
 

© Василий Васильевич Желтый.
© webиздат - www.pechora-portal.ru, Печора, 2005 г
© Премьерная публикация в сети Интернет - www.pechora-portal.ru, 2005 г.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru, 2005 г.
© web-оформление, обложка, Игорь Дементьев, 2005 г.



О ЛЮБВИ, ТРАГЕДИИ, РАДОСТИ
И ДРУЖБЕ ЛЮДСКОЙ

 

    Несколько лет назад зимним вечером мне позвонила женщина. Представившись Ниной Павловной, она, извиняясь через каждое слово, сказала: «Может, не надо бы мне вас беспокоить по этому вопросу, но я всё же решилась, извините меня, пожалуйста…»
   Потом она пояснила суть дела. Прошёл год, как умер её отец. Недавно, разбирая его бумаги, она наткнулась на толстую тетрадь, исписанную рукой отца.. Полистала её. Почитала записи. И отложила тетрадь в сторону.
   «И вот решила посоветоваться с вами, — говорила Нина Павловна. — Может, заметки отца, которые он дополнял на протяжении многих лет, представляют общественный интерес?»
   Я прочитал дневниковые записи Павла Григорьевича Карнова. Думаю, что они написаны сердцем и правдиво рассказывают о некоторых страницах нашей жизни, порой трудной и даже трагической. В этом, считаю, основная ценность его заметок. Я лишь выстроил их в ряд и придал им определённую сюжетную линию.

АВТОР
 

    Тогда, в середине 50-ых годов, Павел Карнов был в Москве, можно сказать, впервые. Правда, в конце 1945 года он тоже был в ней, но «проездом», как говорится без права выхода из вагона. Так что Павел и его товарищи по несчастью видели столицу через небольшое решётчатое окошко. Поезд вёз их на север. В вагоне было душно от большого скопления потных человеческих тел. Почему-то эта духота вспоминается Павлу Григорьевичу чаще всего. После долгих лет принудительного отсутствия он впервые побывал дома.
   Отца в живых не застал — поклонился его могиле. Мать, ожидая сына, за двенадцать лет сильно постарела. Ведь он ушёл на фронт в первые месяцы войны, а потом до 1945 года подзадержался. Павел съездил в родные места как бы на разведку. Главное знакомство предстояло впереди: на Печоре у него были жена и дочь... Мать выговаривала сыну, почему он один приехал, но Павел оправдывался, дескать, нельзя было, не зная обстановки, сниматься в дорогу всем табором.
    В Москве у Павла Карнова была пересадка. Билет он закомпостировал быстро. Нижних мест не было — рад был и верхнему. Ехать лучше, чем сидеть на вокзале. Этажом ниже оказалась молодая женщина. Звали её Валей. Она сидела у окна и смотрела на проносившиеся поля, станционные домики. За окном была ранняя весна. В вагоне стояла теплынь. Видно, проводники всё ещё получали топливо по зимним нормам или запасались им по дороге, учитывая, что поезд направляется в Заполярье. В Александрове в купе зашёл третий пассажир—молодой, не по годам располневший мужчина. Его лицо от возбуждения раскраснелось. Маленькие глазки были спрятаны где-то глубоко, так, что был виден только их блеск, а цвет разгадать трудно.
   — Здоровья вам всем и доброго пути — заискивающе сказал он. Мужчина забросил чемодан на багажную полку. Снял пальто с каракулевым чёрным воротником, небрежно свернул его и сунул на чемодан. Место его оказалось нижним. Он расположился у окна, расстегнул верхнюю пуговицу шевиотового кителя, выдохнул:
   — Фу, жарища! А потом, сверля Карнова глазами, спросил: — До Воркуты едете, молодой человек?
   — До Усть-Печорска.
   — Скажу я вам, вы — мой попутчик до самого порога. А ты, курносая, куда путь дёржишь? — обращаясь к девушке в цветастом халатике, продолжал допрос мужчина.
   — В Инту.
   — Я дома буду уже чаи распивать, а тебе ещё ехать да ехать.
    Проводник принёс «новосёлу» комплект запломбированного постельного белья. Маленькие глазки мужчины засверкали, и он, заплатив за бельё, крякнул:
   — Комфорт! Как у тёщи. Вот это, скажу я вам, житуха!
   А ведь идём к тому, что никаких денег требовать не будут: всё кругом бесплатно: утром раскрыл глаза, а официант уже тут как тут, спрашивает: «Что вам, дорогой пассажир, на завтрак подать? Да, жизнь будет прекрасной…А сейчас, товарищ проводник, нельзя ли снизить в топке давление пара? Душно как...
   Павел, лёжа на полке, слышал всю эту тарабарщину соседа и память вернула его на много лет назад: тогда было тоже очень жарко. Вот бы этого, заплывшего жиром самодовольца окунуть в то пекло...
   Солнце палило нещадно. Воздух был наполнен пороховой гарью и пылью. Рота, в которой служил Павел Карнов, окопалась на берегу небольшой речушки, впадающей в Дон. Немцы старались выбить роту с занятого рубежа. Вот только что захлебнулась их очередная атака. Немцы откатились. Но следом шла ещё одна волна. Она ревела танковыми моторами, горланила пьяными голосами.
   — Это — спички — говорил Пантелеев, пожилой солдат, светлоголовому юноше, указывая на приближающиеся танки.
   — С ними только не трусь…
   Павел Карнов видел суровое, напряжённое лицо Пантелеева и ему, почему-то, казалось, что эти слова утешения относятся и к нему. А потом раздалась команда к отражению танковой атаки Захлопали противотанковые ружья, послышались взрывы ручных гранат. Несколько машин, уткнув жёрла пушек в землю, дымились. Но другие прорвались к окопам. Один танк, подминая стальной грудью кустарник, шел на окоп Карнова. Вот уже Павел ясно видел вытертые до блеска траки гусениц. Карнов швырнул гранату. Она не причинила танку никакого вреда. Стальная громадина продолжала двигаться на окоп. Мысль работала чётко. Человеческий мозг так сконструирован, что если не струсишь, то он может подсказать решение. Выход был один. Да ещё и не выход из положения, а последняя ниточка к спасению. Уже через секунду Карнов лежал на дне окопа. Танк, перевалившись через бруствер, висел над головой солдата. А потом, качнувшись вперед, стал утюжить окопы. Павел чувствовал, как его голову и туловище сдавливала земля. Дышать стало трудно. «Неужели окоп будет могилой?» — подумал Карнов. Он силился высвободить какую-либо руку, чтобы расчистить от земли рот и нос, но все его старания были безуспешны.
    Окоп мог бы стать для Карнова могилой, если бы не Пантелеев. Он помог Павлу выбраться из окопа и дал совет, что делать дальше.
   — Фронт-то теперь, пойми его, где — говорил он. — Нам надо выждать, когда стемнеет, а там мы казаками снова станем. Здесь, на Донце, у меня дом свой, старуха с дочерью, Улькой... Павел осуждающе взглянул на Пантелеева.
    «Не может быть, чтобы этот человек, много раз смотревший смерти в глаза, был трусом» — думал Карнов. Пантелеев, словно прочитав его мысли, сказал:
   — Не думай плохо о Пантелеевых. А что о семье заговорил, так она нам нужна будет, ох, как нужна, парень.
    Шли только ночью. Днём отсиживались где-нибудь в степных рвах или же в густом прибрежном лозняке. На третью ночь подошли к хутору. Луна стояла высоко в небе, своим светом лаская беленькие хатёнки, жавшиеся к речке.
   — Вот и Платоновка моя, Павел,—Пантелеев вздохнул и заговорил шепотом:
   — Хатки-то белеют, словно гуси-лебеди на берег сошли.
Каждая хозяйка старалась, чтобы её терем аккуратнее других был. Никто же не знал, что вокруг такая темень разольётся... Дома Пантелеева встретили радостно. Но в голосе жены слышалась скрытая тревога:
   — Немцев, слава Богу, почти не было. Заезжала в хутор одна машина с тремя пьяными солдатами: масло, яйца собирали. Враг, говорят, основной силой по железной дороге двинул. Однако у нас свои начальники объявились: они хуже немцев...
   — Это какие же?—спросил Пантелеев
   — Митьку Гончарова помнишь?
   — Клубом который заведовал?
   — Он самый. Заявился на днях в село с оружием, а с ним ещё три прохвоста, тоже русские. Говорят, порядок будут блюсти. Зою Михайловну, учительницу, арестовали, нагайками баб стегают...
   Карнова клонило ко сну. Жена Пантелеева забеспокоилась:
   — Сейчас постелю, родимые, отдыхайте.
   — Не в гости пришли. Собери чего-нибудь из харчишек и мы уйдём.
   —Ночью?
   — Ночь сейчас нам, что мать родная. Ульяне скажи, чтобы в займище, что напротив мельницы, пришла. Да язык бабий на время хоть взнуздай — кроме Ульки, обо мне никому. Жена обиделась:
   — Ну, уж за балаболку меня считаешь....
   — Не обессудь, Трофимовна, время такое, осторожность не мешает.
   На второй день, под вечер, в займище пришла Ульяна. Высокая, стройная, она выглядела старше своих двадцати лет. Смуглое лицо, чёрные волосы и голубые глаза. Карнову казалось, что он не видел ещё другой такой красивой женщины. А Ульяна — первая девушка в его жизни, на которую он посмотрел с душевным трепетом.
   — Что нового, Ульяна?—спросил отец
   — Гончаров по домам ходит, всем хлопцам и девчатам велит идти в комендатуру регистрироваться.
   — Ну, а ты как мыслишь?
   — Не пойду и всё. Притом у меня справка есть... Я туберкулёзом больна.
Ульяна вскинула брови, но на лице не промелькнуло и тени наигранности. После её слов о болезни даже Карнову показалось, что лицо девушки действительно отливает бледностью, а на щеках зарделся нездоровый румянец.
   На Пантелеева слова дочери не произвели никакого действия.
   — Поговори с ребятами, кто желает, пусть к нам идёт. Только об этом разговор издалека заводить надо, чтобы случайно не опростоволоситься. Нам вот с Павлом вдвоём скучновато...
   Пантелеев и Карнов скучали недолго. Через два дня после их встречи с Ульяной на дороге, идущей из Платоновки в районный центр, гранатой была подорвана автомашина. Когда на место диверсии прибыли гестаповцы и полицаи, то их взору представилась такая картина: развороченные взрывом куски металла, изуродованные трупы трёх солдат и лист из ученической тетради, приколотый к френчу солдата. На листе химическим карандашом было выведено: «Гитлер капут! Такая же участь ждёт каждого, кто непрошеным гостем вступил на нашу землю. Дед Пантюха»
   ...Прошёл месяц. О партизанском отряде деда Пантюхи говорили в станицах и на хуторах, разбросанным по берегам Донца. В отряде уже насчитывалось больше двадцати человек: ребята, в основном, молодые, отчаянные. Пантелееву всё время приходилось сдерживать их от необдуманного шага.
   Ульяна по-прежнему находилась на хуторе. Она там была нужнее. Изредка девушка приходила в отряд, приносила новости. И опять уходила. Обратно её провожал Павел. Ульяна сама этого пожелала. Как-то, закончив свои дела, она положила руку на плечо Павла и сказала:
   — Проводи меня, Паша.
   С тех пор, если Павел находился в отряде, он всегда провожал девушку. И хотя на плече висел автомат, а на поясе гранаты-лимонки, он в то время забывал о них. Казалось, и войны нет, а он с Ульяной просто прогуливается... И только, когда заросли редели, а невдалеке поскрипывал старыми крыльями ветряк, Павел возвращался к действительности. Постепенно, с каждой встречей отношения двух молодых людей перерастали с большую дружбу. Терзаясь разлукой, Карнов предложил девушке перебраться в отряд.
   — Не могу, Павлуша. Время сейчас такое, что человек живёт не там, где ему лучше, а где он нужнее.
   В тот вечер она поцеловала Павла. Сама поцеловала. Взяла руками его обветренное скуластое лицо и прильнула
к нему. А когда Павел очнулся, Ульяна уже скрылась в зарослях. Это была их последняя встреча. Ещё раз Павел видел Ульяну издали, со скрученными назад руками. Там же он впервые увидел и Гончарова, рослого, сутулого детину, словно державшего на плечах какую-то тяжесть. Полицай был в каракулевой папахе с ярко-красным верхом. Его мешковатое тело обтягивал китель-недомерок, готовый вот-вот разъехаться по швам.. Большие волосатые руки сжимали плётку. Ульяну взяли ночью. Прямых улик в её связях с партизанами не было. Но Гончаров о чём-то догадывался и решил на этом сделать карьеру. Прежде всего с помощью врачей он заручился справками, что Пантелеева совершенно здоровая девушка, а болезнь симулировала, чтобы не отправили в Германию. Коменданта беспокоило и другое: со дня объявления о регистрации молодёжи из Платоновки не явился в комендатуру ни один человек, если не считать Костю Вихляя, придурковатого парня, о котором говорили, что у него одной клёпки в голове не хватает. Но и Костя своим визитом нанёс лишь оскорбление фашистам. Придя в комендатуру, он на глазах у дежурного полицая смачно высморкался, а когда тот отвесил ему пощёчину, Вихляй завизжал, словно его кто-то резанул:
   — Бьёшь? А меня Митька послал, говорит, тебя там требуют. Раз требуют, значит, надо идти.
   Не было молодёжи и в Платоновке. Куда она девалась? Ульяна должна была ответить на этот вопрос. Так думал Гончаров. На это надеялись в комендатуре. И девушку пытали. Но Ульяна молчала. Цветастое ситцевое платье под ударами плетей расползлось на плечах. В дыры проглядывали радужные полосы с запекшейся кровью.
   В районном центре и ближайших к нему хуторах немцы развесили приказ, в котором говорилось о предстоящей казни партизанки Ульяны Пантелеевой. Населению было приказано под страхом сурового наказания явится к месту казни
   — Разрешите, товарищ командир, вылазку сделать — попросился Павел у Пантелеева — может, улучим момент, выручим Ульяну, мне бы пятерых парней
   — Оставь пустое, Павел,—говорил командир. Он готов был пойти на самый рискованный шаг ради спасения дочери, но положение обязывало многому. Он мог сейчас распоряжаться своей жизнью, но только не жизнью этих людей. — Всем отрядом теперь уже ничего сделать нельзя: Оцепят площадь — птицей не пролетишь.
   —Тогда одному разрешите.
   Об отношениях, сложившихся между Карновым и Ульяной, Пантелеев знал, а поэтому был  не против того, чтобы Павел пошёл в станицу.
   — Отправляйся, только карманы выверни, оружие оставь, не то... Знаю тебя, без огня вспыхнешь.
   На площади народу было видимо-невидимо. Согнали всех — женщин, стариков, детей. Согнали с окрестных станиц и хуторов. Ульяна стояла на дощатом помосте, гордо вскинув голову. Ветер играл в её волосах. Она не слышала картавой речи офицера. В мыслях она была среди боевых друзей. До слуха Павла ветер доносил отрывки фраз. Он с трудом протискивался вперед, хотелось быть ближе к Ульяне. Вот уже были видны затылки полицаев. Один из них, заслышав сзади себя движение толпы, обернулся.. Павел встретился взглядом с Гончаровым. Потухшие, ко всему безразличные глаза полицая обдали его холодом, рыхлые губы нервно передёрнулись. Гончаров, взмахнув плетью, хрипло произнёс:
   — Куда прёшь! На помост захотел?
   ...Ульяну — первую любовь Карнова — фашисты казнили. Когда полицай выбил табурет из-под ног девушки, Павел до крови закусил нижнюю губу, чтобы меньшей болью приглушить большие страдания и сдержать крик.
   Он, словно в тумане, стал выбираться из людской толпы. Позже Павел сожалел о том, что не бросился с кулаками на фашистских палачей. Пусть бы его повесили рядом с Ульяной. Но это было бы для него гораздо лучше и справедливее, чем то, что произошло позже, когда он встретил наши передовые наступающие части... Впереди у Карнова и тысяч других, таких, как он пролегла трудная дорога через СМЕРШи, лагеря и тюрьмы.
   Снега, снега. Зубчатой стеной стоит лес, почти вплотную подступив к баракам, которые, прорезав белое покрывало,  смотрят вокруг маленькими квадратными окошками.
   Тайга — рядом Даже слышно, как временами шумят сосны, а то вдруг глухо хлопнет свалившаяся с дерева снежная шапка. Пойти бы побродить по лесу, проложить лыжню. На белку, сказывают, нынче урожайный год, кедрач досыта накормил зверька. Нет, не пойдёшь. Несколько метров за бараком высокая изгородь, белая от инея, нащетинившаяся, искусно простёганная крест-накрест проволока поёт от мороза на разные лады. Натянутая по-слабее — басит, а иная звенит, как струна, вот-вот лопнет. Нет, не лопается. Крепка! Павел Карнов отошёл от окна, затянутого железными прутьями. Поёжился от холода. Барак, почти, не отапливался. Сквозь щели в щитах внутрь вползал мороз, отчего по углам сверкала наледь. от каждого угла к середине барака текли блестящие ручейки. Когда людей было под завязку, наледь таяла, вода устремлялась к впадине по осевшему полу. Потом людей уводили. Барак пустел. И только замерзшие ручейки напоминали о былом тепле.
   «Вот подбросят ещё человек двадцать — потеплеет» — думал Карнов. Он обратил внимание на группу зэков, которая прибыла утром. Все держались вместе, особняком Среди новичков выделялся человек невысокого роста, сутулый, в поношенном пальто из грубого сукна и в чёрных, потрескавшихся полуботинках. Он сел поближе к давно остывшей печке и протянул к ней руки. Пальцы были белые и такие тонкие, словно они принадлежали не живому человеку, а скульптуре.
   — Что же так, налегке?—подсаживаясь к сутулому спросил Карнов.
   — Собираться некогда было.
   Говорил он нехотя, с какой-то опаской, спрятав голову между острыми плечами.
   — В Вологде, на пересылке его воры раздели, а эти лохмотья удружили, — объяснил парень лет двадцати.
   — А вы куда смотрели?
   — Нас-то было двое — я и он, а их орава целая. Мне вот тоже взамен пальто — женский пиджак дали...
   Зэков, которые прибывали на пересылку раньше, Карнов уже знал. Все были осуждены по  пятьдесятвосьмой статье. Эти, видимо, тоже политические. Значит, набиралась определённая группа, чтобы направить её в одно место. Карнову хотелось поговорить с сутулым, поддержать его морально, но на все вопросы он отвечал односложно, с недоверием.
   Утром вошёл в барак лейтенант с обрюзгшим лицом. Скомандовал:
   — Выходи, политики, строиться!
   От пересыльного пункта к месту «постоянного жительства» километров сорок. Кругом тайга. Шли по прорубленной просеке. Колонна большая. Громко скрипел снег под ногами да свирепо лаяли овчарки. В пути сутулый несколько разговорился. Может быть, это его согревало, придавало силы.
   — Здоровье, понимаешь друг, не важное — говорил он Карнову — ты уж прости меня за такую хлюпкость. Не приходилось мне раньше так вот выхаживать, на цементном полу спать, зубы мне тоже никто не считал, а тут всего испытал за каких-то два месяца. Не подумай, что сам я из панского рода. Нет. Мой отец шахтёром был. Чудится мне, будто вот по этой самой просеке его в тринадцатом году жандармы вели. А может, и не по этой. Север-то большой. Отец в семнадцатом из ссылки вернулся. А в двадцатом погиб, когда наша Первая конная на поляков пошла. Мне тогда ещё и года не было. Мать рассказывала, как отец радовался моему появлению на свет, говорил, что Пашка пойдёт его тропкой. Вот я и иду.
    Сутулый усмехнулся, продолжал:
   — Только вот иногда меня такая мысль одолевает: не может быть, чтобы всё это длилось вечно...
   — Эй там, вражьи души, прекратите разговоры! — послышался окрик конвоира.
   Мороз крепчал. Но спины у людей вспотели. Наверное, от слабости. От голов валился пар, серебристыми кристаллами оседая на шапках, бровях, ресницах. Потел и сутулый, однако ноги его делались всё тяжелее и тяжелее. Он переставлял их, словно протезы. Это заметил Павел Карнов.
   — Что с ногами?
   — Чужие какие-то стали.
   — Попробуем сделать привал.
   — Не надо, и так конвоиры свирепые…
   — Человек обморозился, привал нужен! — прокричал Павел.

   В колонне послышались разговоры. Подбежал начальник конвоя; он завизжал, замахал руками, но всё же разрешил передохнуть и проверить друг друга: не превратился ли у кого нос в мороженую картофелину. Тотчас вокруг сутулого собрались товарищи. Карнов снял с него туфли, потёртые носки и стал снегом растирать ступни. Ему помогал парень в женском пиджаке. А рядом росла куча портянок, носков. Из всего вороха тряпья он выбрал одну пару тёплых шерстяных носков домашнего производства и три пары фланелевых портянок. Несколько лоскутков распустил на тонкие тесёмки. Затем упаковал ноги сутулого. Остальные носки и портянки предложил взять обратно.
   — Спасибо, товарищи! — благодарил сутулый.
   Колонна потянулась дальше в тайгу. Теперь сутулый шёл легко, бесшумно ступая ногами, обернутыми в фланель. Горели кончики пальцев, но это было не страшно — тепло выгоняло из ног остатки холода.
   — За все эти мытарства — улыбку ему подавай, — вздохнул  сутулый.
   — Кому улыбку дарить думаешь? — спросил Павел
   — Художник я. Получил заказ написать портрет отца. Не подумай, что моего. Нет. Нашего, общего. Полтора месяца корпел, старался передать и горение умных глаз, и проницательность в будущее. И вот за всё это — онучи на ноги. Исказил реальность, говорят. Вместо теплоты в отцовских глазах злость заметили...
   Колонна перешла небольшую речушку. Дорога круто взметнулась в гору. По сторонам, нахохлившись, стояли разлапистые ели, заваленные снегом. Они образовали узкий коридор. Земля вздыхала под шагами бредущих людей. С деревьев сползал снег. Он дробился о колючие иглы и уже пылью сыпался за ворот, пудрил разгорячённые лица. И таял. Серебристые капельки стекали по небритым щёкам. Запутавшись в щетине, они превращались в маленькие прозрачные бусинки.
   — Самый раз тягу дать: нырнул под ель — и ищи в тайге. От железки не так уж далеко ушли.
   Карнов не видел говорившего. Тот шёл сзади него, но по голосу узнал, что разговор вёл юноша в женском пиджаке. «Пропадёт в тайге, а скорее всего, на месте пристрелят или собаками затравят» — подумал Павел и чуть сбавил шаг. Его маневр поняли. Сутулый занял место Карнова. Сзади шедший мужчина, прибавил шагу, пошёл рядом с сутулым. Павел оказался возле парня, обиженного на пересылке уголовниками.
   — Как звать-то тебя?
   — Гришка.
   — Я ещё в бараке хотел ближе познакомиться с тобой, да времени не было, — тихо сказал Павел. — Парень ты, Гриша, вижу, не трус, только геройствовать здесь не надо «нырнул, говоришь, и всё». Родные, небось, есть. О них думать надо, да и пользы от того, что убежишь, нисколько. Один вред. Мы с тобой, Гриша, при полной аттестации домой вернёмся. Помяни моё слово — вернёмся. А теперь вот захвати снегу, щёки потри, белеть начинают...
   Подъем закончился. Просека пролегла по редколесью. Здесь когда-то были леспромхозовские вырубки. Люди тяжело ступали одеревенелыми ногами. Но какая-то невидимая нить соединяла их мысли воедино. Только бы дойти до места. «Дойдём — думал Карнов, — Все вместе обязательно дойдём. Будем лес рубить. Дороги строить. Всё это необходимо для меня, сутулого, для тебя, Гриша... Это нужно, чтобы выжить.»

* * *

    Я опускаю те места в записях Павла Григорьевича, где он рассказывает о годах, проведённых в сталинских лагерях. Они обширны и заняли бы много места. Когда-нибудь, думаю, и они будут напечатаны. А сейчас, читатель, вернёмся в московский поезд, который шёл на Север, где я на время оставил нашего героя.
   

   После того, как проводник выдал бельё и ушёл, «новосёл» поднялся, достал чемодан и извлёк из него  небольшой сверток. Бросив на Карнова взгляд, он порылся в чемодане и выставил на стол бутылку «Московской» и гранёный стакан.
   — Привычка, скажу я вам, у меня такая укоренилась: пока стопочку не пропущу, есть не буду, — говорил он, развязывая сверток и выкладывая на столик колбасу, рыбу копчёную, сыр плавленый... И начал есть. Ел он с аппетитом. Пил небольшими порциями. Лицо его розовело, а глаза провалились ещё глубже и теперь сверкали, как у хорька. Когда бутылка была на две третьих опорожнена, он собрал еду, увязал её в сверток и всё уложил в чемодан.
   — Теперь, скажу я вам, с голодным можно в один строй стать...
   Лязгнули буфера. Поезд замедлил ход. Мимо окон ползли электрические огни. Остановка. Послышался разноголосый шум — спутник всех перронов: кто-то, кому-то, что-то наказывал, кто-то обещал написать, как только доедет на место. Бренчала гитара. На морозе она дрожала. И весь этот шум вдруг покрыл голос диктора:
    «Поезд «Москва-Воркута» прибыл на первый путь. Стоянка поезда семь минут. Повторяю…».
   На остановке купе пополнилось ещё одним пассажиром — старушкой лет восьмидесяти, сухонькой, с выцветшими влажными глазами. В руках у неё была небольшая плетёная корзинка и посох.
   — Без старого человека, скажу я вам, и дом — не дом. Какое место, мамаша?
   — Сюда проводник направил. Говорит, двенадцатое место в билете обозначено, — тихо сказала старушка. Сухая, с множеством больших синих жил рука, державшая посох, заметно дрожала.
   — Двенадцатое. Значит моя соседка, этажом выше, — скороговоркой бросил мужчина.
   — Боже мой, как же мне взбираться туда, — воскликнула старушка.
   — Скажу я вам, мамаша, кто раньше встал, того и сапоги, — мужчина усмехнулся.
   Валя, сидевшая в цветастом халатике, встала, сняла с крючка тёплую плюшевую жакетку, серый пуховый платок и бережно положила их на верхнюю полку. Также аккуратно она переложила постельное бельё. Только сейчас, когда она подняла руки, укладывая своё имущество, и халат обтянул её талию, Карнов заметил то, что так хорошо скрывала одежда от людских глаз: девушка скоро должна стать матерью.
   — Занимайте моё место, бабушка, — сказала она.
   — Спасибо, доченька.
   Павел Карнов лежал на верхней полке и кипел от злости и боли. Он хотел было вмешаться в эту историю и напомнить бычку с маленькими глазками, что хамству должен быть предел. «Надо поставить его на своё место — подумал Павел, — Но, видно, такого отпрыска ничем не прошибёшь. По сути-то он прав. А по совести? Свою правоту он будет доказывать с пеной у рта, размахивая билетом, купленным в спецкассе. Ничего, дорога длинная. Ещё поговорим». Он закрыл глаза и стал думать о жене и маленькой дочурке. Они ждут его на Севере, который давно стал для Павла малой родиной. Туда и спешил московский поезд, приближая встречу любящих сердец...

 

вернуться

Обсудить на форуме

Список книг В.В. Жёлтого