ПРОЗА/ВАСИЛИЙ ЖЕЛТЫЙ/ГОСТИ С НЕБА


© Василий Васильевич Желтый. Гости с неба,1967, Самиздат, 2005 г.г.
© "Ленинец", 1967 г.
©
Вёрстка, 2005 г.  -  Василий Большаков, 2005 г.
© Премьерная  публикация в сети Интернет - 
www.pechora - portal.ru, 2005 г.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru, 2005 г.
© web-оформление, комментарии, исправления, Игорь Дементьев, 2005 г.
 
 

Василий Васильевич Желтый
"ГОСТИ с НЕБА
"

 

Внимание! По желанию автора вы имеете право размещать этот текст на ресурсах Интернета,
с обязательным  указанием на источник - www.pechora-portal.ru

 

1   2

Внимание!
Автор напоминает что данная повесть была опубликована в
1967 году под контролем Государственного комитета безопасности СССР.

 

   Товарищ, ты держишь в руках книгу, которая увидела свет благодаря трудолюбию компьютерному мастерству Василия Ивановича Большакова моего давнего друга, поэта и прозаика, речника и солдата Великой отечественной войны.
   Видно, не оскудела талантами и сердечностью земля Российская.
   Спасибо тебе, мой дорогой друг!

  
 

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

   На протяжении всей истории существования Советского государства империалистические державы стремились подорвать единство и обороноспособность нашей страны, для чего засылали шпионов и диверсантов.
   Советские чекисты обезвреживали врага и вместе со всем народом стояли на страже безопасности Родины.
   Они всегда были щитом и мечом нашего государства. Этим отважным людям и их помощникам посвящена документальная повесть «Гости с неба»
  В ней рассказывается об уничтожении вражеского десанта в Печорском крае летом 1943 года. Повесть написана на документальной основе. По некоторым соображениям в ней изменены фамилии героев и названия населённых
пунктов. Повесть была опубликована в газете «Ленинец» в 1967 году.


С уважением Василий Жёлтый.

 

Лето сорок третьего...

КАПИТАН УРЮПИН ПОЛУЧИЛ ТЕЛЕГРАММУ
 

   Небольшой дом, в котором размещался Усть-Лемский районный отдел НКВД, стоял на краю села, как и все другие постройки. Одна единственная улица пролегла на добрых полтора километра. И все дома оказались крайними — одни от тайги, другие — от реки. Здание отдела было ближе к лесу, зубчатая стена которого нависала над изгородью, как бы стараясь перешагнуть её.
   По-южному грело солнце. Светло—зелёная хвоя деревьев жадно вбирала влагу из оттаявшей земли. Над лесом волнами играло, плыло кверху марево — июнь принёс в Приполярье весну, хотя календарь утверждал уже лето... Взгляд капитана Урюпина задержался на подоконнике, где два воробья, ещё не пришедших в форму после суровой северной зимы, скакали на своих ножках-пружинках, издавая весёлое чириканье...
   Капитан Урюпин в эти минуты был далёк от праздности, когда думал над решением какой-нибудь  сложной задачи, не глядел в пустой угол комнаты или в потолок. Будь то зимой или летом Урюпин смотрел в окно, на тайгу. Это, конечно, выработавшаяся привычка, но капитану, почему-то, казалось, что именно сейчас, когда он смотри т на высокие разлапистые ели, его мозг работает чётко, решение приходит быстро. Собственно говоря, в тот момент от Урюпина не требовалось конкретного решения, так как обстановка еще не была до конца ясна. Но капитан знал, что он, как начальник Усть-Лемского районного отдела НКВД, должен будет принять то единствен6но правильное решение, которое принесёт успех делу. А пока что в его руках только телеграмма из республиканского комитета государственной безопасности, которая ставит в известность, что «в целях предупреждения высадки вражеского десанта...» В общем, будьте на чеку, капитан Урюпин.. Вы трижды посылали рапорт своему начальству, чтобы вас направили в действующую армию. Что ж, вот она незримая линия фронта, докатывается и сюда — действуйте, капитан!
Прежде всего Урюпин распорядился, чтобы за небом было установлено круглосуточное наблюдение. Ночи стояли светлые, слегка темнело лишь на полтора-два часа, а затем снова всходило солнце. Это несколько облегчало наблюдение, но и давало лучшую ориентировку врагу для высадки диверсантов. Урюпин знал, что фашисты не такие уж дураки, чтобы сбросить десант на районный центр Усть- Лемы, где на борьбу с ним можно организовать всё население. На десятки, сотни километров простирается тайга, которая может поглотить, скрыть на время вражеских лазутчиков. Они притаятся, а потом их потянет к железной дороге, к красавцу мосту через реку Печору, по которому день и ночь и дут гружёные углём составы. Перерезать эту стальную нить — нерв Северо-Запада страны, не дать тепла людям, топлива — промышленности... Так, видимо, планировали сделать там, в шпионском гнезде, откуда готовятся и направляются диверсии...
   — Товарищ капитан, поступила ещё одна телеграмма — доложил дежурный оперативник.
   Начальник отдела отошёл от окна и взял из рук лейтенанта лист бумаги, на котором слева были написаны, ровные колонки цифр, а справа — расшифрованный текст телеграммы: «По данным разведки стало известно, что сегодня готовится заброска группы диверсантов. Район высадки — Усть-Лемы — Пожва... Организуйте встречу имеющимися силами, создайте группу из партийного актива и местных охотников...»
   Лейтенант стоял, ожидая, когда капитан прочтёт телеграмму и даст указание. Солнце зашло за низкую чёрную тучу. В кабинете потемнело. Воробьи за окном перестали щебетать, видимо, скрылись под старую тесовую крышу, где они устроили себе постоянное место жительства. Урюпин отпустил радиста и снова подошёл к окну. В эти минуты он восхищался неизвестным ему храбрецом, который вдали от Родины, рискуя жизнью, сообщает весть за вестью о готовящейся диверсии, о каждом шаге, каждом новом плане врага...
   Разведка была и будет тем органом государства, который всё видит и слышит, и отводит удар, направленный в сердце Родины. Что было бы, если бы не эти смельчаки, на время забывшие свой родной язык и живущие в доме врага? Мысленно они всегда со своей Родиной. И время от времени дают о себе знать. Их здесь считают уже майорами или подполковниками. Но они еще не носили советских погонов с двумя просветами. Их ввели в армии совсем недавно Они были лейтенантами, когда последний раз носили военную форму...
   В дверь постучали.
   — Войдите.
   В кабинет вошёл оперуполномоченный Захаров.
   — Товарищ капитан, разрешите обратиться? — чётко произнёс он.
   — Говори, что у тебя? — Урюпин был против излишней строгости и чинопочитания. В свободное от службы время он не считал зазорным вместе со своими подчинёнными отправиться на охоту или рыбную ловлю. Он, иногда, в дни торжеств заходил к кому-нибудь из них в гости. Но на службе капитан Урюпин оставался таким же, каким его привыкли видеть подчинённые, — строгим к себе и другим....
   — Дело о недостаче на складе закончено: Ерфимов не стал запираться: мешок муки он взял сам. Налицо—злоупотребление. Надо арестовать Ерфимова — сказал Захаров.
   — Это решит прокуратура. Заканчивай дело и передавай в суд....Вы свободны, Захаров.
   Урюпин слышал, как Захаров чётко стукнул каблуками и вышел из кабинета, Ерфимов... Надо же, доверили человеку склад, а он не устоял перед соблазном, запустил руку в государственный карман, захотел жить лучше других. В это трудное время каждый грамм хлеба дорог. Он на таком же строгом учёте, как и боеприпасы в обороне... А Ерфимов стянул целый мешок. Ел блины и облизывался, тогда как другие живут впроголодь. Теперь он своё получит. Ерфимов — такой же враг, как и те, которые, наверное, уже летят в Усть-Лемы. Он, наверняка, подвернись случай, был бы их первым помощником. Украл у своего государства, значит, посягнул на его интересы, продал то, что клялся беречь...
   Урюпин нажал на кнопку звонка и, когда вошёл дежурный, сказал :
   — Пригласите Захарова ко мне!
Оперуполномоченному Урюпин приказал :
   — Идите в прокуратуру и добивайтесь санкции на арест Ерфимова. Негодяй! Жрал блины, а всю недостачу муки думал на мышей свалить...
   «Воры, расхитители... — одна шайка. А при случае — предатели». Урюпину за годы работы в органах НКВД приходилось раскалывать разные орешки и все они были с червоточиной. Начиналось с такого вот мешка муки или ещё с чего-нибудь, а кончалось более тяжкими преступлениями.
   Где-то совсем рядом ударила гроза. Окна запотели и начали «плакать» — крупные водяные капли медленно поползли по стёклам...



В "ОСИНОМ ГНЕЗДЕ"

   Николаев был доволен. Наконец-то он отыскал среди «хлама» (так он часто называл военнопленных) настоящий клад. Он побывал во многих лагерях Латвии, Эстонии, но не мог найти то, что искал. Как-то попался один человек, кажется, он из северных мест. Хорошо говорил по-русски. Но когда Николаев в беседе высказал предложение сотрудничества, он просто отвернулся, дав понять, что на эту тему разговаривать не будет... И вот еще одна встреча с северянином. Алексей Доронин — среднего роста, русоволосый, с короткой шеей, на которой сидела крупная голова с большими залысинами, немного подумав, согласился войти в диверсионную группу. До войны он заведовал районным земельным отделом в При полярном крае, хорошо знал тайгу. Такой человек, конечно, был для руководителя диверсионной группы настоящим кладом.
   — Значит согласен? — спросил Николаев Доронина с ноткой радости в голосе. Он знал, что руководство школы вознаградит за все его старания. Было же, и в Германию ездил, как турист, видел, правда, издали имперскую канцелярию, откуда исходит вся сила Германии.
   — Согласен— сухо ответил Доронин. Ещё вчера он не мыслил о том, чтобы пойти на службу к немцам, или потому, что случая не было, никто им не интересовался, а сегодня дал согласие. Решение созрело быстро. «Может быть, прав Николаев, что немцы в ближайшее время применят какое-то грозное оружие, которое ускорит их победу и отомстят за Сталинград. Да и сейчас ещё фронт у Ростова... Не устоять нашим. К чему же напрасные жертвы? В жизни, как в шахматной игре, человек должен иметь какой-то дальний прицел. А если вместо того, чтобы подумать о завтрашнем дне, показывать свой никому ненужный патриотизм и есть гнилую брюкву, от этого пострадаю только я один — и никто больше. Предательство? Не считаю. Признание сильного над слабым. Вот и вся философия».  Доронин ничего не мог выставить в оправдание своего предательства. Советская власть дала ему образование, доверила высокий пост в масштабе района. Жил, как он сам любил выражаться, кум — королю, сват — министру. А сейчас он пустился в рассуждения, но старался отыскать не мотивы, которые бы возбудили отвращение к предстоящей службе, а оправдания его трусости и измены.
«Ненужный патриотизм...., брюква...»
   А как же сотни, тысячи советских людей, попавших в трудное положение, боролись с врагом, умирали, но как могли, оказывали помощь Родине в её борьбе с фашизмом. После того, как Доронин дал согласие поступить в школу диверсантов, Николаев разоткровенничался:
   — Правильно, друг, решил. Хламу всякому с нами не место. Предлагал я как-то такое же дело одному земляку твоему, с Севера, так он зубами, словно волк, заскрежетал, из глазищ огонь полыхнул, сказал сквозь зубы не то «прочь», не то «прось»...
   — Порсь — поправил его Доронин.
   — А что оно обозначает по-русски?
   — Свинья, значит, — ответил Доронин.
   — Вот хлам несчастный, я к нему с добром, а он, видишь
как на добро ответил, — Николаев нахмурил брови, словно взвешивая в уме что-то, а потом продолжил:
   — Трусоват земляк твой. Я думал: если уж он решил на мне свою злость выместить, покрыл бы по-нашенски, русским матом, а он процедил сквозь зубы да ещё на своём языке — пойми его, ругает или, может благодарствует.
   Не мог Николаев, ввиду своей низкой интеллектуальности, знать того, что человек так скроён: в любом случае — в минуты радости или огорчения — он  высказывается на своём родном языке. Это как-то возвеличивает его радость или ущемляет боль, делает разрядку в его расстроенной душе. Но что мог знать Николаев о складках души, о человеческом характере, когда его школой были тюрьмы и лагеря, а основной профессией—воровство и предательство. В группе Николаева было тринадцать человек — чёртова дюжина. В основном все русские, кроме татарина Расулова, казаха Гломазбекова, коми Доронина и украинца Денисенко. Все они, почти в одно и то же время — в июле — августе 1941 года, попали к немцам в плен, до зимы 1943 года были в лагерях, а потом завербованы в диверсионную школу. Как понять такую многонациональную прослойку диверсионной группы? Видимо, немцы имели на это свои соображения. Кто скорее всего может сговориться о единстве действий, открыть друг другу, склонить к тому, чтобы явиться в НКВД с повинной? Конечно, люди, близкие по духу, как говорится, одной крови. А что на уме у этого татарина Расулова или казаха Гломазбекова? Открой им душу. Начни издалека, а потом поверни всё в шутку —  не поймут. Им всё сразу объяснять надо. А сразу опасно для того, кто решится на подобный разговор. На это цементирующее средство и рассчитывали  руководители школы, комплектуя диверсионную группу. Им пришлось объездить многие лагеря, чтобы найти товар, соответствовавший их замыслу. Николаев, как руководитель группы, больше всего симпатизировал Михаилу Годову и Ахмету Расулову. Первому — за прилежность в учёбе и старания выслужиться перед немцами; второму — за какую-то детскую привязанность к нему. Расул, как его обычно называл Николаев, в свободное от занятий время, готов был выполнить любое приказание, любую прихоть командира группы. Вставал он за час-полтора до общего подъёма, приводил в порядок одежду и обувь Николаева. И любил слушать, как Николаев, натягивая зеркальные сапоги, не жалел похвал в адрес Расула. Постепенно все в группе решили, что Расул — денщик командира Николаев, как мог, задабривал Расула, хорошо зная, что его собачья преданность может здорово пригодиться по ту сторону фронта, куда в скором времени их перебросят.
   Михаил Годов — тридцатидвухлетний мужчина, ходил в развалку, пружиня, словно пробуя под ногами почву, если он стоял на месте, то ноги расставлял широко. Это он унаследовал на флоте, где ем у пришлось служить в начале тридцатых годов. Потом по состоянию здоровья его списали на берег. Назначили заведующим продовольственным складом. Но вскоре Годов проворовался — его посадили. Отбывал срок он в Усть-Лемлаге. В первые дни войны Годова освободили досрочно и направили на фронт. Там он сдался немцам в плен. Николаев видел в Годове своего первого помощника. И хотя начальник школы обер-лейтенант Ренгальд никому не говорил, в какое место готовят группу, Николаев чувствовал, что район действия — Усть-Лемье, советское Приполярье. Такие выводы он сделал из того, что на занятиях по топографии много внимания уделялось изучению Печорского края. Годов, закрыв глаза, мог указать на карте-пятивёрстке все населённые пункты, расположенные в бассейне Средней и Нижней Печоры, назвать железнодорожные станции, словно он только их проехал. В знании северной местности он мог уступать разве что Доронину. Но тот в разговоры вступал редко, обычно только отвечал на вопросы.



 В ОЖИДАНИИ

   На западе полыхало огненное зарево. Казалось, что где-то горит лес. Но это садилось солнце — чистое, умытое дождём. Когда горит лес, пусть даже за десять-двадцать километров, всё равно об этом жители узнают сразу. Узнают по дымному смолистому запаху, который быстро распространяется в окрестностях пожара. Выйдет человек из своей избы, потянет воздух носом и скажет: «Беда! Лес горит!» Пусть даже далеко горит, но беды не миновать, если сидеть сложа руки. Верховой пожар — страшное зрелище. Он скачет по деревьям, отрезая выход всему живому. Для него нет расстояний. Вот почему, когда лес горит, большая беда.
   Капитан Урюпин вышел на крыльцо дома и посмотрел на запад : неужто пожар? Он вспомнил, как несколько лет назад огонь уничтожил большую площадь леса и только потому, что очаг пожара был на берег у небольшой речки и многие дум али, что огонь не перебросится на противоположный берег, а на том берег у гореть нечему — рядом начинались совхозные поля. Но длинные огненные стрелы, вырвавшись из ревущего пламени, взметнулись вверх и, как молнии, пролетев над речушкой, зацепились за космы старых елей...
   — Солнце садится чистым — морозцу быть. Я тоже думал в начале пожар, нос заложило, гари не слышу, чихаю да и только. Ан нет, не пожар. Да и откуда ему в такое время, сухо-то ещё и не было.
   Урюпин с первых слов узнал голос семидесятилетнего деда Афанасия, конюха райотдела, но не повернулся к нему Теперь о пожаре Урюпин не думал. Его слух улавливал звук, напоминающий жужжание овода, то усиливающееся, то затихающее. Потом на западе показались две чёрные точки, которые с каждой секундой увеличивались. Нарастал звук. Вот уже капитан Урюпин ясно увидел два самолёта, летящие на высоте не более километра. Они держали курс на восток, оставляя немного в стороне село Усть-Лем. Когда самолеты скрылись в вечернем небе, Урюпин связался по телефону с секретарём районного комитета партии и доложил о случившемся. Секретарь райкома сообщил, что он тоже видел самолёты, но на них, как ему показалось, были советские опознавательные знаки.
   — Будем ждать, что сообщат соседи из Печоры — говорит секретарь — На всякий случай у меня здесь человек двадцать есть, мужики бывалые, с дробовиками, тайгу знают... Бывай здоров!
   — Может, позвонить Клинову?
   — Не знаю, товарищ Урюпин. Клинов без нас в курсе всех дел. А каждый телефонный разговор... сами знаете, секрет пропадает... Да и тревогу бить нам нельзя. Мы пока что остались в стороне. Будем ждать от них звонков...
   Урюпин слышал, как где-то на другом конце провода секретарь райкома положил трубку. Значит, ждать звонка из Пожвы — соседнего районного центра, до которого не много, не мало, а девяносто километров. Начальником отдела НКВД там Клинов — весёлый вологодский парень, перед самой войной окончивший военное училище. И выросший, как на дрожжах. В о т уже два года он ходит в начальниках районного отдела. Девяносто километров на Севере — не расстояние. Это, конечно, когда в гости на чаепитие едешь. А позвони сейчас Клинов, скажи слово о помощи, чем он, Урюпин, поможет товарищу? Вздохами и ахами — не в родильном доме. Мужики соберутся быстро, своих пятерых ребят Урюпин выделить сможет. Но девяносто километров... Снег недавно сошёл. Речки и ручьи разбухли. Напрямик не проедешь. Правда такие, как дед Афанасий, проведут хоть до самого Урала, хребты которого в ясную погоду видны за дальним лесом. А дойти до хребтов одним махом — семь потов сойдёт. И эти девяносто километров, что разделяют Урюпина от Клинова, — тоже не асфальтом проложены. Предчувствие не обмануло капитана Урюпина. Уже через полчаса после разговора с секретарём райкома партии, зазвонил телефон. Урюпин снял трубку. Откуда-то издалека доносился сильно приглушённый голос Клинова. Он был настолько спокоен, что Урюпину показалось: сосед звонит просто от нечего делать или сейчас, расспросив о житье — бытье, пригласит его на день рождения.  Но за всем этим спокойствием капитан улавливал нити скрытой тревоги.
   — У тебя как? У меня тоже тихо. Хоть чай распивай
   — Самолёты прошли стороной от Пожвы. Где-то у Соснового изменили курс, сделали разворот — почти полный круг. Видимость была плохая. Снаряжаю группу...
   — Больше ничего не заметил?—спросил Урюпин
   — Кроме самолётов, — ничего. Буду ставить в известность. В случае чего — окажешь помощь.
   В случае чего... Конечно, помощь наверняка нужна будет. Что может сделать Клинов и его пять—шесть оперативных работников с группой вооружённых до зубов диверсантов? А сколько их? Может десять. А если двадцать или тридцать? Притом скрывающиеся всегда имеют преимущества. У них одна дорога—спрятаться, притаиться до поры, до времени, подстеречь. У тех же, кто отправляется в поиск, много разных дорог. И все они трудные, опасные. Где, на какой таёжной тропе встретишь засаду озверевших, обречённых на гибель врагов?
   От Балтики до Чёрного моря грохочет кровопролитная война. Фашисты отброшены от Во лги. Тяжёлые бои идут под Воронежем и Курском. Гитлер хочет, во что бы то ни стало, взять реванш за поражение под Сталинградом.Его планы поистине чудовищны. Он готов пойти на сделку со всем здешним преступным миром — ворами, убийцами, садистами, казнокрадами, которые отбывали наказание за совершённые преступления и их руками удушить Советскую власть в этом таёжном крае, отрезанном от центров большими расстояниями... Вражеский десант в Пожве или в Усть-Леме — это глубоко продуманный план не только диверсии на железной дороге, но и план действий политического характера — поднять на войну и найти союзника в лице тех, кого в своё время «обидела» Советская власть.
   Теперь казалось, тайга горела на востоке. Солнце ещё не встало из-за горизонта, но его лучи «зажгли» верхушки деревьев, окрасили в малиновый цвет крыши домов. Капитан Урюпин посмотрел на часы — шёл второй час нового дня 9 июня 1943 года А телефон молчал. Как там Клинов? И почему он ничего не сообщает своему соседу?



«ДУГЛАСЫ» ПРИНИМАЮТ ПАССАЖИРОВ

   Перед самой посадкой в самолёт случилось непредвиденное: Один из членов группы закатил такую истерику, что сопровождающий группу обер-лейтенант Рейнгард, позеленел от злости, приказал двум аэродромным служащим отвести, как он выразился, истукана в помещение охраны и держать там до его прихода. Он с ним поговорит и выяснит, что явилось причиной внезапного отказа от полёта Петр Ломов за четыре месяца учёбы в школе диверсантов не нашёл такого человека, с кем бы мог поделиться мыслями и воспоминаниям. Ему казалось, что открой он душу тому же Годову или Доронин у, расскажи о сомнениях, и его сразу же вновь отправят в лагерь для военнопленных, куда ему возвращаться не хотелось. Ломов был трусом особой породы. За счёт своей трусости он добивался некоторого облегчения в нелёгкой судьбе военнопленных. Нужен был старшина барака — он тут как тут. День и ночь мозолил глаза лагерному начальству своей покорностью. Назначили старшиной. Чин хоть и не велик, зато ему ежедневно перепадала из общего котла лишняя ложка баланды. Но быть старшиной — значит ревниво выполнять свои обязанности, чего немцы и добивались: докладывать о настроениях в бараке и выявлять недовольных, следить за порядком. Это для немцев. С другой стороны надо и со своими ребятами —лагерниками жить в мире и дружбе. Иначе, всякое может со старостой случиться — утонет в уборной или во время работы на каменоломне что-нибудь произойдёт : камни, они иногда и сами прямо на голову обваливаются...
   У Ломова не было определённой прямолинейности в характере. Он только и всего — хотел выжить в этом аду А когда начальник лагеря стал обвинять его в том, что он «снюхался со всеми этими свиньями» Ломов дал слово, что во всём будет блюсти порядок. Но он не мог верно служить немцам из за трусости, так же, как и не мог сдружиться с жителями барака, боясь навлечь на себя гнев лагерного начальства
   Вскоре встреча с Николаевым вывела Ломова из тупика. Он поступил в диверсионную школу, надеясь три-четыре месяца пожить на немецких харчах, а там, может быть, опять какой-нибудь случай вызволит... Но никакого другого случая не произошло. После кратковременной подготовки группу повезли на аэродром, прямо к двум «Дугласам» куда, несколько раньше было погружено всё необходимое снаряжение. И только теперь Ломов понял, как далеко завела его боязнь за собственную шкуру. Предстоял полёт на родину, где его будут встречать не как героя, а как врага, предателя их земли, которая вскормила его и поставила на ноги...
   — Нет! Не—по—ле—чу! — закричал Ломов и сел на бетон, опустив голову на колени. Плечи его вздрагивали...
   Николаев подошёл и пнул Ломова ногой.
   — Вставай! Чего раскис!
   — Иди к чёрту!— Ломов поднял Голову и какими-то безумными глазами посмотрел на своего командира:
   — К чёрту! Не полечу! Куда угодно, только не туда!
   — Что здесь происходит?
   К группе диверсантов, окруживших Ломова, подошёл обер-лейтенант Рейнгард.
   — Ломов!? Ай—ай—ай! Как нехорошо. Вы не солдат, Ломов, а тряпка... Встать! — Обер-лейтенант потянулся рукой к кобуре, но, видимо, понял, какое впечатление может произвести его действие на остальных членов группы, опустил руки. Не надо взвинчивать нервы этим людям перед таким серьёзным заданием. А с Ломовым можно поговорить позже, когда самолёты поднимутся в воздух. Тряпка. Поношенная тряпка, у которой уже ни цвета ни прочности нет. Дерьмо. Пусть лучше останется здесь. И Рейнгард приказал увести Ломова в служебное помещение. Было в группе тринадцать человек. Осталось двенадцать. Один уже выбыл из строя, хотя ещё самолёты не поднялись с Рижского аэродрома. А что ждёт их впереди?
   — В Усть-Лему полетим, — шепнул Николаев Доронину.
   Он думал, что это известие подбодрит Доронина, разгонит тень на его лице, Но т от только вздохнул.
   — Хоть к чёрту на кулички — мне всё равно.
   — А всё равно ли? В начале войны тебя провожали, Доронин, как защитника Родины. А кем ты возвращаешься на родную землю?
   В каждом самолёте разместилось по шесть человек. В одном за старшего был Николаев, а в другом — Годов. Расул был вместе с командиром. Запустили моторы. Машины вздрогнули и побежали по бетонному полю аэродрома. Из-за гула моторов ничего не было слышно. Николаев развернул карту на коленях и ткнул пальцем в обведённый красным карандашом кружок—это обозначено место высадки группы. Кружок овалом охватил зелёное пятно местности, на и которой не было ни селения, ни даже одинокой охотничьей избушки. Севернее круга село Усть-Лем, южнее — Пожва. Через Пожву тянулась с юга на север железнодорожная магистраль. А вот и мост через реку...
   — Знакомо?— спросил Николаев Доронина, силясь своим голосом перекрыть вибрирующий гул моторов..
   — Всё знакомо. Местность тихая, безлюдная. Опасности никакой. Тут вот одна недоработка. — Доронин взял карту и показал на место между Пожвой и центром района высадки — Буквально перед самой войной здесь организовали отделение совхоза. Центральная усадьба совхоза была в Сосновом шаре, а здесь вначале был летний стан животноводов, а потом открыли отделение...
   — Точно знаешь?
   — Ещё бы не знать, не раз был в командировке...
   Несколько часов «дугласы» (
Примечание от админ. сайта: Информацию что летели на "Дугласах", В.Жёлтый получил в региональном отделении КГБ, на самом же деле диверсанты были доставлены на FW 200"Кондор").
   Затем сделали посадку на одном из аэродромов в Норвегии. Из самолётов никому не разрешали выходить. «Пассажиры» слышали, как по крыльям стучали кованые сапоги, наверное, проверили моторы и заправили горючим. И вот они снова в воздухе. Привычный гул, временами внезапное падение вниз, от которого холодит спину и внутренности подпирают к горлу. И самолёт выравнивается. Ямы встречаются часто. С каждым таким падение Расулов закрывает глаза — узкие, словно прорезанные. Ему закрывать их легко, не т о что Одинцову. У того глаза большие, с пуговицу, что на бушлате. Кажется, что у Одинцова от страха большие глаза. Но нет. Они всегда у него такие. Одинцов — радист. Он знает больше других, знает себе цену, поэтому и в школе мало с кем дружбу водил. Бывало, перекинется словом с Дорониным, раскурят по сигарете — и будьте здоровы. Да и сама обстановка в школе не способствовала возникновению дружбы. Жили каждый в отдельной комнате. Встречались только на некоторых совместных занятиях. Собираться группой и обсуждать «посторонние», не входящие в программу занятий, вопросы категорически запрещалось. Как там Ломов? Одинцов почему-то вспомнил Ломова. Выслуживался, по струнке ходил. А лететь —  кишка тонка. В истерику бросился. Застрелит Рейнгард или опять в лагерь направит? Нет. Из школы в лагерь не направляют, слишком много человек знает. Так летели пять часов. Каждого «пассажира» одолевали свои мысли, свои воспоминания. Но что могли вспомнить эти люди? Они зачеркнули своё прошлое, растоптали память о нём. И сейчас вылетели из «осиного» гнезда, чтобы несколько дней спустя жалить, уничтожать то, что когда-то было своим, близким....
   Открылась дверь пилотской и в салон вышел один из членов экипажа. Он подошёл к Николаеву и что-то прокричал ему на ухо.. Николаев посмотрел на часы и окинул взглядом своих спутников: пять пар глаз устремились на него. Каждый без слов хорошо понимал, что подходит та минута, о которой никто из них не забывал ни на секунду с момента взлёта самолёта с рижского аэродрома.



ДЕД СТЕПАН НЕСЁТ ДОНЕСЕНИЕ
 

   Несколько длинных приземистых построек для скота, пять-шесть жилых домов — вот и всё отделение совхоза. Из конца в конец этого своеобразного посёлка пролегла узкая лент а тротуара, по котором у в распутицу ходили и животные и люди. Семён Хохлов был «колумбом» отделения. Много лет назад он облюбовал это место для летнего стана животноводов — вблизи хорошие естественные луга, рядом течёт быстрая речушка Вой-вом. Он и стал первым новосёлом. Сейчас здесь целое хозяйство, отделение совхоза. А Хохлов вырос до управляющего. Возраст у него не призывной Мужики помоложе воевать ушли, оставив его командовать несколькими доярками, пятнадцатилетним скотником Володькой, да дедом Степаном— медвежатником, которого иначе в этом отделении, да и во всём Сосновом, не знали. Рассказывают, что дед Степан никогда не ходи л на медведя с ружьём. Говорит, азарт пропадает. И любил проповедовать свою мудрость:
   — То ли дело с ножом или рогатиной — интерес особый. А ружьё что? Для него смелости и ума не надо. Пали в белый свет. Ребёнку дай стрельнуть и он на медведя пойдёт, не сдрейфит...
   Сегодня дед Степан пришёл к Семёну Хохлову по сугубо личному делу: был в Пожве и раздобыл на станции бутылку самогона, мутного, как мучное пойло, но вонючего; его запах, казалось, проходил через стеклянную тару и распространялся по комнате, хотя дед Степан всё ещё держал бутылку под пиджаком. Жарко горела печь, на сковородке шипела картошка, нарезанная большими кружками. Свистел чайник, попыхивая через горлышко струйкой пара. Семён Хохлов сапожничал. Он сидел на перевёрнутой табуретке. Низенький верстак, на котором лежали шило, дратва, широкий сапожный нож с косым лезвием и другой инструмент, был сделан заодно с подоконником. Так удобней: всегда светло, и Семёну, не отрываясь от дела, можно наблюдать в окно, кто и когда проходит на скотный двор.
   — Оставь дело, помереть будет некогда... Вот разжился, пригубим малость, — дед достал из-под пиджака бутылку и поставил на верстак.
   — Еще только в комнату вошел понял : медвежатник навеселе.
   — Ей-богу, Семён Андреевич, росинки во рту не было! Это от неё за версту несёт, небось скаженая... До войны была лафа — спирту стаканчик опрокинешь — ни запаху, ни горести, одно удовольствие. Дед Степан вспоминал бога только во время выпивки. Всегда, когда он поднимал налитый стакан, первым его тостом были слова:
   — Дай бог не последнюю.
   Сейчас он томился в ожидании. Он хорошо знал Семёна: Не возьмёт в рот ни стопки, пока на очереди ждёт какое-нибудь дело. Больше всего на свете Семён любил работу. Труд для него всегда был единственным утешением в его нелёгкой жизни. Он рано овдовел и двум маленьким ребятам старался заменить мать, считая, что никакая другая женщина не может быть для них настоящей матерью. Сейчас оба сына где-то воюют. И он не может усидеть без дела. Руководит отделением—составляет наряды ведёт учёт молока и расход кормов. Семён всегда на ферме. Он днями пропадает на скотном дворе: помогает дояркам убирать помещение, поит коров, раздаёт корма. А по вечерам долго сидит за верстаком — чинит обувь всему отделению. Люди обносились порядочно.
   — Фёдор али Николай что сообщают? — спросил дед Степан про Семёновых сыновей. Он поставил самогон под верстак—с глаз долой, не так смущать будет. Семён, по всему видно, не скоро управится.
   — Редко, но пишут. Фёдор на флоте служит, а Колька, сукин сын, добился всё-таки своего, на самолётах летает — Семён поднял голову и улыбнулся.
   Видно было, что он доволен своим младшим сыном — Колькой и хотел, чтобы разговор о нём на погас, как искорка.
   — Вот скажи, Степан, что за молодежь пошла: парень вырос в тайге, паровоза по-настоящему до армии не видел, а твердил одно: буду летать. Помнишь, до войны лётчики челюскинцев снимали, в Америку летали, так Колька все фотографии из газет и заметки, какие были про этих лётчиков, вырезал...
   — Геройство, оно, как магнит, многих тянет...
   — Нет, геройство здесь ни причём, Человек всегда с мечтой рождается. Только один мечтает и всё, другие же, как бы тебе сказать, чтобы правильно было и понятно, другие идут навстречу этой своей мечте. А раз идут навстречу, стало быть, они ближе к ним становятся. Ну вот, чтобы понятней было, такой пример приведу. Ты вот, Степан, на медведей промышляешь. Скажу тебе, тоже храбрым, может даже героем надо быть, чтобы с ним, с косолапым, сладить. Твоё сегодняшнее дело — твоя вчерашняя мечта. Так, скажи или, может, я заговариваться стал на старости лет? — Семён воткнул шило в край верстака, в то место, где уже было множество дырочек, расправил на колене голенище старого сапога и стал из груды кожаных лоскутов выбирать заплату.
   — Дед у меня медвежатником был. Сызмальства и я охоту заимел к этому делу...
   — Мечтал, стало быть?
   — Как хошь называй, мечта или охота, а я вот стал медвежатником и не жалею.
   — Да подожди, Степан, я же не к тому разговор веду...
   — А что тут ждать, говоришь как-то по-научному, понять тебя не всяк может...
   — Ну, вот, скажем, я тоже решил охотиться на медведей. Выбрал себе местечко за домом и сижу, жду, когда мишка ко мне придёт и я его угощу из двухстволки....
   — Легко, Семён, думаешь кашу съесть, рта не раскрыв, — дед Степан покрутил головой, провел рукой по длинной седой бороде, которая лопатой свисала на грудь, продолжал. — За ним походить надо, домовы его отыскать...
   — Вот, наконец-то, и пришли к одному мнению: надо смело идти навстречу медведю, а значит...
   — Твоя правда, трусить в нашем деле не гоже. А ты мечту спаровал с медведем кряду... — дед Степан ещё что-то думал сказать, но смолк, нахмурил брови и слегка склонился к окошку. Левая рука деда потянулась к уху, отогнула его. Он прислушался.
   — Самолёты летят, пойдём посмотрим, не твой ли Колька.
   Они вышли из дома. Километрах в десяти к югу от отделения на небольшой высоте летели два самолёта.
   — Смотри, Семён, прыгают — Дед Семён указывал рукой на две несущиеся к земле точки. Затем от самолета оторвались еще такие же чёрные точки, а над теми, которые появились раньше, раскрылись купола парашютов.
   — Немецкий десант,— категорично сказал Семён.
   — Опупел, Семён.
   — Точно! Надо в Пожву дать знать, — И тут же решил :
   — Пойду, наверное. Хорошо, что бабы спят — шуму меньше.
   — Куда ты пойдёшь? До Пожвы тридцать километров, тебе до обеда не дотопать. А это дело не терпит. Я пойду.
   — Ну уж, сказал, — Семён махнул рукой, так выражая этим недосказанное, что явно задело деда Степана за живое.
   — Ты погоди, Семён, руками махать. Да я пройду там, где тебе, друг мой, и во сне не снилось. Через два часа буду в Пожве....
   «А может, в самом деле пусть идёт дед Степан. Он отлично знает тайгу, пройдёт по таким местам, что в два-три раза сократит дорогу. А мне в это время отлучаться никак нельзя, я старший здесь, за всё и за всех отвечать должен....» Деду Степану сказал :
   — Иди, Степан, к Клинову, скажи обо всём, что видел своими глазами — писать ничего не буду...
   Уже через десять минут дед Степан вышел из дому. Одет он был так же, как и в то время, когда видели отправляющемся на охоту — в сером сюртуке из грубого домотканого сукна, в сапогах-броднях, подвёрнутых, как у мушкетёра, за спиной старое ружьё с широким длинным стволом. Где-то пропела ночная птица, вспугнутая человеком. Деревья стояли свежие от влаги и ночной прохлады. Мелкий кустарник цеплялся за полы сюртука, иногда стегал в лицо, теребили бороду, когда дед Степан не успевал отводить ветки в сторону. Он торопился. Но не бежал, а шёл широким, размеренным шагом, не обходил, а переваливался через валежины. Стань обходить их, эти сваленные временем деревья, будешь плутать не час и не два... Что думал в те минуты, шагая по тайге, этот пожилой, видевший жизнь, человек? Дайте только дойти в срок — пульсировала каждая жилка в старом, но ещё крепком теле. А какой это срок, час, два? Чем скорее он дойдёт до Пожвы и встретится с начальником районного отдела Клиновым — тем будет лучше и для Семёна Хохлова, оставшегося в отделении, и для доярок, безмятежно спящих в эту утреннюю пору. Разве только для них?


КЛИНОВ ПРИНЯЛ РЕШЕНИЕ
 

   Пожва тоже спала. Посёлок раскинулся на берегу реки, охватывая ее подковой. Казалось, что деревянные, уже почерневшие от времени постройки, сошли на берег, к самой воде и это под их напором широкая река круто повернула на север. Там, где река завершала свой изгиб, перекинулся железнодорожный мост. В райотделе спать, видимо, и не думали. В широком коридоре было накурено, хоть шапку вешай. Десятка два мужчин пожилого возраста сидели кто на чём горазд и перебрасывались фразами. Деда Степана они встретили шутками:
   — Не от медведя ли бежишь, Степан Игнатьевич?
   — Вспотел, аж с бороды каплет.
   — Расскажи, Степан, как там в вашем, таёжном граде?
   Дед Степан на шутки никогда не обижался. Шутка — дело настроения. В Пожве его все знали. А шутят, обычно, над хорошо знакомыми людьми. Он прошёл по коридору, переступая через ноги сидевших на полу мужчин, и без стука потянул на себя дверь, на которой была прибита дощечка с надписью: «Начальник отделения»
   — Степан Игнатьевич, здравствуйте! — навстречу ему шёл молодой, подтянутый Клинов. Но дед Степан заметил, что лицо Клинова осунулось, глаза покраснели, это от усталости.
   — Вблизи нашего посёлка самолёты сбросили десант. Сейчас сколько на часах? —дед Степан снял шапку—ушанку, вытер ею бороду и прижал шапку на коленях смуглыми руками, изрезанными вспухшими венами.
   — Пятнадцать минут четвёртого.
   — Почти два часа уже минуло, как сбросили.
   — Много их?
   — Насчитал пятнадцать парашютов.
   — Если пятнадцать парашютов, то диверсантов более десяти. На нескольких парашютах сброшен груз — с голыми руками они же не прыгали. Клинов позвонил на узел связи и попросил срочно связать его с Усть-Лемским районным отделом НКВД и удивился, когда телефонистка спокойным голосом ответила: «Вызываю». Иногда по нескольку часов приходится ожидать, пока вызовут соседей, а сегодня Клинову везло с самого начала суток.

   — Урюпин ? Клинов беспокоит. Получил сообщение, что гости с неба в районе отделения совхоза «Соснового». Дюжина, наверное.
   — Гостем меньше или больше. Было бы по-соседски, если бы ты со своей стороны им встречу организовал. Я выступаю.
   Через несколько минут в республиканские органы государственной безопасности полетела шифрованная телеграмма. Клинов отметил на карте района место высадки десанта: до Пожвы от отделения совхоза тридцать километров, а до Усть-Лемы шестьдесят. Чтобы правильно раскрыть замысел врага нужно всегда «войти в его шкуру», поставить себя на его место. Как бы поступил он, Клинов ? Наверное, на время ушёл бы в тайгу, пусть даже подальше от интересующих объектов, ушёл бы в сторону Усть-Лем. Значит, Урюпин выступит кстати, может первым встретиться с диверсантами.
   Дед Степан дремал, привалившись к шкафу. Длинные редкие ресницы его вздрагивали: Он, то открывал глаза и смотрел на собранного, энергичного Клинова, то снова закрывал их — распарился в своём суконном сюртуке.
   — Степан Игнатьевич, — Клинов осторожно тронул старика за плечо. И тут же извинился. Отчего, усмехнувшись одними лишь губами, подумал, что всякая деликатность сейчас не к месту, она как-то не подходит к данной обстановке. Вот и дед Степан, наверно, думает об этих ненужных любезностях; говори человеку, что от него нужно, и всё тут.
   — Проводить нас сможете ?
   — Какой разговор! — старик встал, глубоко натянул на голову шапку.
   — Берегом или лесом пойдём ?
   — Как ближе?
   Лесом, конечно..
   — Тогда пошли.
   Клинов и дед вышли из кабинета. Почти все сидевшие в коридоре мужчины поднялись, словно по команде, и стали поправлять одежду. У некоторых в руках были ружья.-- Товарищи, у кого нет оружия — получайте. Через десять минут выступаем.
   — Захар Иванович, — обратился Клинов к сухощавому мужчине, который стоял у окна и докуривал самокрутку, Сколько партактива? Двадцать? Хорошо. Два часа назад немцы сбросили десант у отделения совхоза «Сосновый». Фашисты вооружены до зубов. Они знают на что идут. Слов нет, дело предстоит опасное и серьёзное. Но мы — дома, на своей родной земле и должны не дать диверсантам опомниться, а уничтожить гадину полностью. Из Усть-Лем на отделение совхоза также вышла оперативная группа...
   — Кому оружие нужно, подходи получать.
   — Медвежатник, смени свой дробовик на трёхлинейку.
   Нужда была! Дробовик дело верное, давно испытанное, на медведя испробован. А фриц, что, страшнее медведя?— Дед Степан левой рукой почесал бороду-лопату и подмигнул глазом знай наших, говори да не заговаривайся.
   Шутили и балагурили до тех пор, пока не прошли прибрежную полосу леса. Затем без команды притихли: каждый понимал, что в дальнейшем нужно соблюдать большую осторожность.
   Клинов шёл впереди группы. Перед самым выходом он получил шифровку из республиканского органа госбезопасности, в которой высшее начальство соглашалось с планом действий и сообщало, что на помощь направит оперативную групп у из центра.
   Группа разбилась на небольшие отряды которые растянулись цепочкой и продвигались по тайге. Дед Степан и Клинов шли в центре группы. Медвежатник время от времени щебетал на манер какой-то лесной птицы давал позывные. Клинов вслушивался в таёжную тишину, и когда её нарушал свист деда Степана, думал, что это и в самом деле взлетела с дерева потревоженная птица.
   Впереди за густым сосняком виднелось болото, поросшее густой светло-зелёной травой. За ним начиналась возвышенность с высокими елями, поседевшими от старости, Солнце поднялось уже высоко и сильно пригревало в спину. На небе — ни облачка. После вчерашнего дождя в лесу было сыро. И душно. Пахло прошлогодней прелой травой, листьями. И болотом. Вот оно уже чавкает под ногами Клинова.
   Но чавкает не только под ногами. Вода хлюпает и в сапогах, попав в них с деревьев, травы. Ноги начинает жечь огнём, они болтаются в тяжёлых раскисших сапогах.
   Клинов сел на валежину, снял сапоги и отжал портянки. Кожа на ногах сейчас напоминала кожу на руках прачки, которая целый день стирала бельё бледно-розовая с белыми рубчиками-морщинками.
   Через две минуты он уже шёл рядом с дедом Степаном. Поднимались в гору. Но сапоги уже плотнее сидели на ногах Клинова. Идти было легче.
   Тайга... Человек, не видевший её, считает, что это сплошные дебри. Лес и только. Тайга это многочисленные болота и озёра, и быстрые журчащие ручейки, в которых и в летний зной течёт ледяная вода. Если взглянуть на тайгу с высоты птичьего полёта, то она предстанет перед взором в виде больших и малых зелёных пятен, разбросанных среди многочисленных ржавых болот. Сколько их, этих болот !
   С прочным настом, на котором растут болезненные ёлочки или сосны, и совсем открытых зелёных и бурых, с большими кругами вековой плесени.
   Уже какое по счёту болото прошёл Клинов со своей группой. Полтора часа дед Степан ведёт их к отделению совхоза. Одежда прилипла к спине, во рту пересохло. А медвежатник идёт и идёт, слегка ссутулившись, идёт широким шагом, за которым трудно поспеть. Но вот он остановился, снял шапку и вытер ею лицо и бороду.
   — Можно передохнуть, — говорит дед Степан. — Спустимся в низину, перейдём небольшое болотце и отделение.
   — Сколько их, болот, ещё? — спросил чей-то голос.
   — Все наши. Не убавлю, не прибавлю. Прямой путь он всегда трудный, зато верный. На половину дорогу сократили. — Дед Степан взглянул на вспотевшее лицо Клинова, усмехнулся:
   — Зарядка правильная. Не пироги есть. Но нет худа без добра. Мы такой марш-бросок сделали, сам удивляюсь: давно так не ходил. Фашистам не снится, что за четыре часа после их приземления наше чэка у них по соседству оказалось.
   Кто-то засмеялся, а потом сказал:
   — А ты, дед Степан, тоже чэка ?
   — Не был бы чэка, не пошёл бы с вами в эту прогулочку — ответил медвежатник и посмотрел на Клинова, словно спрашивая взглядом: правильно ли я говорю?
   Клинов поддержал старика, сказал, что наши чекисты тем и сильны, что у них много помощников весь народ...
Где-то, вдалеке, грянул выстрел, за ним, чуть тише другой, третий. Клинов сразу определил, что первый выстрел сделан из боевой винтовки, а два других—из пистолета. Стреляли в стороне от отделения. Что это могло быть?
   — Разделимся на две группы. Степан Игнатьевич и ещё трое пойдут в отделение, в посёлок немцы вряд ли сразу нос покажут, а мы все пойдём правее, туда, где стреляли.
    Клинов встал, подошёл к деду Степану и молча протянул ему руку.
   — Всего хорошего, Степан Игнатьевич. Спасибо за помощь.
   — Значит, дороги расходятся ? спросил дед Степан
   — Не надолго. Вы там, с Хохловым, смотрите в оба и панику не поднимайте.
   — Мы-то!? — Медвежатник, по всему видно, обиделся.
   Он в недоумении пожал широкими плечами, потеребил левой рукой бороду, словно отыскивая в ней запутавшиеся иглы с ёлок. Казалось, дед Степан сейчас отблагодарит Клинова за его любезность, но он махнул рукой, подмигнул стоявшим рядом людям, проговорил:
   — Будь спокоен, товарищ начальник, Панику разводить нам не к спеху. Вон орлы какие — молодец к молодцу, и не смотри, что многие из них отставные, а такого трёпа самому Гитлеру зададут...
   — Верю, Степан Игнатьевич. А что предупредил не обижайся. Порядок должен быть.
   Опять эти нотации, нравоучения. Клинов спохватился, но поздно было, — уже сказал о том, чтобы панику не поднимали. Разве без его поучений этот старый опытный охотник стал бы первому встречному рассказывать о десанте и нашей оперативной группе? Конечно нет. И Клинов упрекнул себя за излишнее недоверие к этому хорошему старику.
   Пока Клинов и дед Степан говорили, люди перекурили, переобулись. Солнце уже поднялось высоко над горизонтом. Сейчас оно было на востоке. А всходит оно летом в Приполярье где-то, скорее всего, на севере. И плывёт по всему небу, описывая, почти, полную окружность.
   В лесу было тихо. Даже птицы попрятались, словно вымерли. А может, ещё дремлют на солнышке, никем и ничем не растревоженные. Какое им дело до всего того, что происходит на свете?!

 

1   2

вернуться

Обсудить на форуме

Список книг В.В. Жёлтого