ПРОЗА/ВАСИЛИЙ ЖЕЛТЫЙ/ЖИЗНЬ ШТОРМИЛА


© www.pechora-portal.ru, 2002-2007 г.г.
 

Василий Жёлтый
"Жизнь штормила"
(очерки и рассказы)

© Василий Жёлтый. Жизнь штормила (очерки и рассказы). Печора. Самиздат, 2002 г.
© Вёрстка  —  Василий Большаков, 2002 г.

© Этот текст форматирован в HTML  -  www.pechora - portal.ru, 2005 г.
© web оформление, исправление, составление, новая редакция (2005)  —  Игорь Дементьев, 2005 г.
 
Внимание! Вы не имеете прав размещать этот текст на ресурсах Интернета,
форматировать и распечатывать любым из способов.
 Права на эксклюзивную публикацию принадлежат печорскому сайту "Свободная территориЯ"
(www.pechora - portal.ru)
Приятного чтения!
 

1   2   3   4   5   6   7   8   9  10  11  12  13

 

ПОД НЕУСЫПНЫМ ВЗГЛЯДОМ КОБРЫ

 

   Какие стройки, спутники в стране!
   Но потеряли мы в пути неровном
   И двадцать миллионов на войне,
   И миллионы — на войне с народом.

                                       Е. ЕВТУШЕНКО




   Этот рассказ я задумал написать давно. Сделал черновые наброски. Потом все эти заготовки отложил в сторону. И не потому, что обстановка вокруг была не для этой темы, а значит, и ни какой надежды на публикацию рассказа не было. Нет. Писать можно и в стол — пусть отлеживается всё до лучших времён. Меня настораживала, даже — пугала своей жестокостью развязка — конечные события, происшедшие в жизни хлебопашца. Не верил я такому концу. Казалось, быть не могло того, что я узнал. И только много позже я понял, что в нашей жизни всё могло и может быть. Её страницы гораздо сложнее и трагичнее любого вымысла.
 

   Фёдор Ертухов появился на свет одиннадцатью годами раньше Владимира Ульянова. А Кобра (так Ертухов называл Иосифа Джугашвили, чуть изменив его кличку — Коба), тот был младенцем, когда Фёдор начал сам хозяйствовать. Революцию он принял сразу всем сердцем. Уж больно лозунги были хорошие: «Мир народам!», «Земля – крестьянам!», «Фабрики рабочим!», «Хлеб — голодным!»
   К тому времени у Федора Петровича и Зинаиды Степановны было уже десять душ детей. Господь разделил их поровну: пять мальчиков и пять девочек. Дочери все уж были замужем, выпорхнули из родительского гнезда. Старший сын – Игнат, затерялся где-то в дальневосточном крае. Наверное, прильнул он к пышной груди какой-нибудь сибирячки и забыл об отчем доме. Игната призвали на русско-японскую войну. Попал в плен. Почти два года он томился в японском лагере... Потом был отпущен в Россию. Сын прислал весточку из Владивостока, дескать скоро буду дома. И вот его «скоро» уж больно затянулось.
   «Это сколько же годов было тогда Игнату? — подумал Фёдор Петрович и начал делать подсчёты. — Так, женился я на Зинаиде в двадцать лет. Через год Игнат народился. Значит… На войну с японцами он ушёл двадцати четырёх годов. В семнадцатом ему уже тридцать шесть было... Сейчас Игнату, поди, шестьдесят... О, Господи, так когда же прошли все эти годы?» — Фёдор Петрович потёр рукой глаза, над которыми нависли рыжие редковатые брови, и на его лице на мгновение застыла улыбка... «Вот Всевышний как распорядился. Сперва Зинаида породила подряд четырёх сыновей, а потом все девки пошли. А под завязочку снова сыночка подарила. — Назвали его Петром. В честь деда. А все-таки ертуховский корень силён. Младший родился, когда отцу уже было за пятьдесят, а матери —чуть меньше. И тут, наверное, без божеской силы не обошлось. В четырнадцатом году в первых же боях с германцами погибли два сына из семьи Ертуховых — Николай и Степан А Захар — третий сын после Игната, всё прошел, всё пережил. Вернулся с фронта израненным и, представьте себе, ранение такое... В общем, в холостяках Захар ходил. А кости его остались тлеть далеко от родных мест.
   — Слушай, Федор Петрович, а что сталось с твоим Захаром? А младший Петр куда запропастился? — спросил старика сосед по больничной палате, мужик юркий и любознательный. Его звали Николаем Николаевичем.
   — Захар-то что…Был Захар, да весь вышел. С ним мы вместе сюда на Север приехали в тридцатом,—Фёдор Петрович говорил медленно, прикрыв глаза красными воспалёнными веками. Ему не хотелось в который уже раз вспоминать о своих бедах.
   За десять лет жизни на спецпоселении об этом уже говорено-переговорено. И вот снова о том же. Другая обстановка, другие люди. Но тема та же. Однако Федор Петрович уже не говорит, что его с сыном привезли сюда из-под Воронежа, а «мы приехали». Почти месяц лежит он в сельской больнице. Ноги отказывают: опухли, сделались какие-то синюшные. Видно, скоро придётся переселяться на постоянное место жительства. «А кому я здесь нужен, в этом чужом таёжном селе? Спасибо сердешное Вере Семёновне. Приютила нас с сыном, угол дали.. Так вот и остался жить у неё. Добрая, милая женщина. По-русски говорит слабо, смешно как-то свою речь пересыпает коми и русскими словами. И муж её —человек хороший. Только он дома мало бывает, всё в тайге или на речке промысел ведёт. Вера Семёновна чем-то напоминала Федору Петровичу его Зинаиду в молодости. Наверное, хваткой и добротой. И еще улыбкой. Улыбнется, бывало, проведёт, как бы вскользь, взглядом — и Федор зачарован. Зинаида Степановна осталась лежать между двух берёз на крутом речном берегу. Во время многодневной дороги занемогла она тяжело и тихо скончалась на барже, загруженной спецпереселенцами. Потом баржу причалили к берегу, похоронили Зинаиду. На больничной койке время тягуном тянется. Вот и приходится заново перелистывать всю прошлую жизнь. «Хорошо бы сосед был получше, поскромнее и не такой развязный. Обращается ко мне так, будто я его сверстник и всю жизнь с ним скотину пас. В деревне не принято так со старшими обходиться. Думаю, всё это—влияние городского люда. А каждый цветок должен знать свой горшок. Скоро вот Николай Николаевич с вопросом полезет, все спрашивает о Захаре, словно загубленная жизнь моего сына какой-то интерес для него представляет,—подумал Федор Петрович. И как в воду глядел.
   — Ну а потом что? После тридцатого года много уже воды утекло. Сороковой давно на календаре. Что же с Захаром?—не унимался Николай Николаевич. — Сына моего Захара сосной пришибло. И случилось это в день рождения Кобры. Вот уже пятый год пошёл, как Захара не стало, — Федор Петрович вздохнул, достал из-под подушки белую тряпицу, уткнулся в неё носом и закашлялся, просто аж зашёлся Потом удушье прошло. Он вытер лицо, положил тряпочку на место и продолжил рассказ:
   — Захар мой был хорошим столяром и плотником. Здесь, на Севере, он тоже этим ремеслом занимался. А в какой-то день его вдруг решили сделать лесорубом. На носу был день рождения Кобры, ему пятьдесят пять годов исполнялось. В селе спешно стали создавать дополнительные бригады для заготовки леса, чтобы дать его больше в честь этой очень даже знаменательной даты. Ребятню, женщин—всех пригласили на ударную вахту. Захар был хорошим землепашцем, дома строил. А вот лес никогда не рубил. Некоторые думают, что дело это проще простого. Э-э-э-нет! Лес рубить — занятие сложное, в нем своя мудрость. И спешки оно не терпит. В общем, привезли Захара вечером, двадцатого декабря бездыханным. Выходит, Бог дал нам с Зинаидой сына, а Кобра взял его.
   — О какой Кобре ты всё говоришь?
   — Всё о той же, Николай Николаевич,— сказал старик и осёкся.
Он отлично понял, что влип с этой Коброй по самую маковку, но отступать было некуда, да и поздно. И снова вспомнил свою Зинаиду. Она часто одергивала его, упрекала за горячность и язык-пустомолку, который иногда был острее бритвы. За свою долгую жизнь он многое повидал, а еще больше испытал. Федор Петрович нёс тяжёлую ношу, но никогда не гнулся. А может, нужно было кое-когда ну хоть голову в смирении склонить, тогда, может, не оказался бы в этих краях и Зинаида была бы жива, и хлопцы... Старик Ертухов вспомнил председателя сельсовета Корнея Заброду. Тот не раз намекал, чтобы Фёдор подарил ему возок на резиновых заграничных шинах. Видите ли, ему возок нужен, чтобы в райком ездить. А для Фёдора это большой подарок, награда губернского начальника за культуру земледелия. В каком году получил возок? Уже и запамятовал. Конечно до революции...
   Сосед больше вопросов не задавал, повернулся на бок и засопел. Ну и слава Богу. Фёдор Петрович вспомнил, как хоронил сына, как после похорон не мог сомкнуть глаз, часами стоял на коленях и молился, разговаривал с Создателем о справедливости на нашей грешной земле: была ли она когда-нибудь и будет ли? Разве это справедливо отнять землю, политую потом и кровью крестьян, а потом вырвать их с корнем и разбросать по глухим и холодным уголкам России-матушки? Ты же всесильный, Господь, но почему позволяешь кучке бездельников-крикунов глумиться над многострадальным народом?«А где теперь младшой, Петя? Ему сейчас уже двадцать шесть. А тогда было шестнадцать годков. Он сильно переживал, когда его, подвижного, как ветер, бросили в телячий вагон, в котором спят, едят и оправляются у всех на виду малые и старые, женщины и мужчины. В углу вагона была прорезана небольшая дыра—вот и присаживайся. Для полного удобства и сохранения интимности этот уголок был завешан рядном. Перед уходом в бега Петя ничего не сказал ни отцу, ни матери. Был задумчив и почти не разговаривал, а только часто смотрел на мать, так, чтобы не встретиться с её взглядом. Утром Пети в вагоне уже не было. Старший вагона поинтересовался у Ертуховых, где их младший сын? Зинаида Степановна растерянно развела руками и чуть слышно сказала: «Ночью вот был»
   — Смотрите, это может обернуться для вас большими неприятностями,—проговорил старший. Во время остановки поезда он пошёл докладывать начальству о происшествии. Вскоре старшой вернулся вместе с мужчиной, который был в военной форме и с кубарями в петлицах. Поговорив минуту-две, военный сказал: «Ладно… Пусть побегает парень. Никуда он от нас не денется»…
   Сосед в больничной палате, как и Федор Петрович, тоже чаще всего лежал на койке. Иногда уходил на процедуры, а, возвратившись в палату, охал, матерился, отзываясь о мастерстве милосердной сестрички: « Ну и воткнула по самую рукоятку. Ей бы так воткнуть.» На вид ему было лет сорок. По его словам, он приехал в больницу из отдалённого лесоучастка, а поэтому к нему никто и не ходит. Фёдора Петровича часто навещала Вера Семёновна. Рассказывала новости, угощала тёплыми шанежками, вареньем из лесных ягод. Поговорит, повздыхает и уходит. А старик Елтухов опять остаётся один на один со своими мыслями. Вот какие добросердечные люди Вера Семёновна и её муж. Как за своего считают. А ведь, наверное, он им стал в тягость. Хотя лежать в их доме со своей болезнью он, слава Богу, еще не лежал. Когда был на ногах, сани лесоучастку мастерил, веники берёзовые заготавливал, грибы и ягоды собирал. Здоровье еще было, а крестьянские работящие руки находили себе дело.
   — Петрович, давай обсудим с тобой политический момент, — вывел старика из раздумья голос Николая Николаевича.
   — Вот лежу я, а в голову мне втемяшилась одна мысль. И теперь, вот, покуда не выскажусь –не успокоюсь, и будет эта мысль бередить мою душу до бесконечности. Скажи, Петрович, зачем нам эта Прибалтика? Нам что, места мало? Вот пишут в газетах, что прибалты сами пожелали породниться с нами, потому и запросились в Союз. Не верю я этому. Волк и тот добровольно свою шею в ярмо не подставит... Как ты считаешь, Петрович? Старику Ертухову не хотелось ввязываться в этот разговор, его мысли были заняты другим. Но он уже знал, что Николай Николаевич не отстанет, пока не услышит ответ на свой вопрос. Прилипчивый он мужик.
   — Земли у нас, действительно много,—сказал Фёдор Петрович,—Сюда уже приехали поработать поляки и западные украинцы. Теперь, северная земля, жди в гости прибалтов. У хохлов есть такая поговорка: «Вин ей добра желае — в болото пхае, а вона на берег лизэ» Вот и мы так же всем добра желаем.
   Николай Николаевич хохотнул, приподнялся на койке и, покачав головой, сказал: «Юморист ты, Петрович. Большой юморист»
   Через несколько дней Николая Николаевича выписали из больницы и он, попрощавшись, уехал на свой лесоучасток. А старик Ертухов еще полмесяца лежал в больнице. Как-то ранним утром в палату вошли двое. Они поздоровались, и один из них, словно давний знакомый, улыбаясь, спросил: «Весточки от сына получаете?»
   — От какого сына?
   — Вашего, Фёдор Петрович. Какого же ещё?
   — У меня осталось ещё два сына: Игнат, который с японской войны домой всё идёт, и младший Петя, — волнуясь проговорил старик Ертухов. Он не мог подавить волнение, загнать его внутрь, оно выпирало. Фёдор Петрович радовался, что к нему, больному, немощному человеку, пришли незнакомые люди и сейчас сообщат, что его сыновья живы-здоровы и скоро приедут к нему… Но до слуха долетели слова:
    — Ертухов Фёдор Петрович, вы арестованы! Собирайтесь…» Через месяц его расстреляли….
 

* * *


   Летом 1979 года я уезжал из Москвы поездом «Москва-Ростов» В купе со мной ехали ещё три пассажира — двое мужчин и парнишка лет пятнадцати. В дороге люди быстро сходятся. Поезд еще только отошёл от Казанского вокзала и набирал разбег, а мы уже познакомились. Старшего звали Петром Федоровичем, мужчину средних лет — Федором Петровичем, а паренька — Захаром.
   — А все вместе мы — Ертуховы, — подытожил первое знакомство Петр Федорович... Потом, слово по слову, разговорились. И я уже знаю, что мои попутчика: дед, сын и внук были на Крайнем Севере, ездили родных проведать… Закончился день. Вот уже и ночь наступила. Стучат колёса поезда. Захар лежит на верхней полке, посапывает во сне. Федор Петрович, свесив голову с полки, вслушивается в наш разговор, старается не пропустить ни одного слова отца. Конечно же, о многом отец ему рассказывал, но некоторые детали, подробности он услышал впервые. Так я узнал о жизни и судьбе крестьянского рода Ертуховых. О многом рассказал мне тогда Петр Федорович, а вот о том, как ему удалось избежать угона в рабство, мой попутчик ничего не говорил. И я задал ему этот вопрос.
    — Мне было тогда шестнадцать лет Это же пламенный возраст! Какие для него могут быть преграды? — говорил Петр Федорович. Глаза его светились молодостью, казалось, он возвращается в ту далёкую юность...
   — В вагоне охраны никакой. На весь спецпоезд было всего пять бойцов с лейтенантом во главе. Это так, больше для отстрастки. А если подумать хорошо, куда можно деться без никаких документов? Сразу же поймают. Но я об этом не думал. В переполненном вагоне было душно. Поэтому под ответственность старшего было разрешено держать дверь вагона чуть приоткрытой. На одном из полустанков, когда поезд замедлил ход, я и выскользнул из вагона.
    Домой я не стремился. Одна из моих сестёр вышла замуж и переехала жить в станицу Егорлыкскую, что под Ростовом. Направился туда. Ехал товарняком. Это целая история. Но мне повезло. Документы в сельской местности никакие не требовались. Муж сестры работал механиком в мастерской. Там ремонтировали паровые машины, молотилки, разную домашнюю утварь. Устроил меня шурин в эту мастерскую.
    В двадцать один год призвали в армию... Служил долго. Участвовал в освободительном походе на Запад. Воевал с финнами. Прошёл и Великую Отечественную.
    Об отце узнал после войны от одного воронежского земляка, нас с ним вместе выселяли. Только в 1954 году, после смерти Кобры, я пошёл в органы и рассказал там всю свою Одиссею. Майор выслушал меня внимательно, встал из-за стола и, протянув руку, сказал: «Молодец, гвардии капитан! Желаю вам удачи в дальнейшей жизни!» Я стоял перед ним навытяжку и не верил своим ушам. Всего только год прошёл после смерти Кобры, а как мы все стали меняться. Наверное, яд тот змеиный, его взгляд неусыпный не смог полностью парализовать, загипнотизировать наш народ. Теперь он отходит, просыпается.
    В далёком северном крае я впервые побывал в 1956 году. Тогда же добился реабилитации отца. Познакомился с Верой Семёновной и её мужем, с другими людьми, знавшими старика Ертухова. Они и рассказали мне всё. После ареста отца полмесяца держали в тюрьме. Его обвинили в заговоре против вождя и подготовке к свержению государственного строя в СССР. Главным свидетелем обвинения на суде был какой-то Николай Николаевич. Они приговорили отца к высшей мере наказания … За что расстреляли 82-летнего старика?
    Ертуховы вышли из вагона рано утром на маленькой степной станции. Поезд пошёл дальше к Ростову. Я сидел в купе один и смотрел в окно. Мне казалось, что я давно и хорошо знал убиенного старца, его супругу Зинаиду Степановну и весь мужской род Ертуховых. А вот о сёстрах Петра Фёдоровича почти ничего не знаю. Хотелось бы спросить его, как сложилась их жизнь? Но для этого нужна была дорога подлиннее.
 

П О С Л Е С Л О В И Е


   Итак, что было, то было. Кобра вёл войну с народом. Построенная система убивала, гноила в лагерях и тюрьмах женщин, стариков и детей. Тому много подтверждений. Газета «Красное знамя» Республики Коми продолжительное время публиковала «Список лиц, реабилитированных на основании Закона РФ от 18 октября 1991 года «О реабилитации жертв политических репрессий». Список этот огромный. Уже названы имена более двух тысяч жертв. Под номером 1992 читаю:
   «Фисенко Никандр Тихонович,1860 г.ур. Воронежской области. Проживал в Ижемском районе Коми АССР, содержался в домке инвалидов … Осуждён 1.02.. 1941 г.Печорским окружным судом по статье 58-10 ч. 1 УК РСФСР на 8 лет лишения свободы и 3 года поражения в правах»
   Паршукова Петра Ермолаевича,1880 г. рождения, крестьянина-единоличника из села Мыелдино Усть-Куломского района, в сентябре 1941 года Верховный суд Коми АССР приговорил по ст. 58-10 ч.2 и 58-11 к высшей мере наказания. А Югов Семён Григорьевич,1870 г. рождения, колхозник из села Кибра Сысольского района, был арестован в августе 1937 года и обвинялся по двум политическим статьям. Он умер во время следствия. 55-летний колхозник Денисов Пётр Михайлович и конюх лесоучастка Денисов Лазарь Михайлович (оба из печорского села Конецбор ) были арестованы в один день в ноябре 1941 года. Верховным судом Коми АССР первый был осуждён по ст.58 ч.2 к высшей мере наказания, а второй — на 10 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах. Через месяц Верховный суд РСФСР заменил высшую меру наказания на 10 лет лишения свободы, уравняв Денисовых в тяжести нести свой крест. Пятнадцатилетние подростки Серёжа Тюрин и Вася Калачёв тоже оказались в числе «врагов народа». Они жили в посёлке Ичет-ди Троицко-Печорского района. В июне 1943 года осуждены по ст. 58-10 ч.2 на 5 лет лишения свободы каждый... Наверное, надо остановиться. Закрываю глаза. Дышать трудно. Сердце стучит напряжённо. Боже мой! Что пережил наш народ! Пережил ли до конца?


 

1   2   3   4   5   6   7   8   9  10  11  12  13

вернуться