ПРОЗА/ВАСИЛИЙ ЖЕЛТЫЙ/ЖИЗНЬ ШТОРМИЛА


© www.pechora-portal.ru, 2002-2007 г.г.
 

Василий Жёлтый
"Жизнь штормила"
(очерки и рассказы)

© Василий Жёлтый. Жизнь штормила (очерки и рассказы). Печора. Самиздат, 2002 г.
© Вёрстка  —  Василий Большаков, 2002 г.

© Этот текст форматирован в HTML  -  www.pechora - portal.ru, 2005 г.
© web оформление, исправление, составление, новая редакция (2005)  —  Игорь Дементьев, 2005 г.
 
Внимание! Вы не имеете прав размещать этот текст на ресурсах Интернета,
форматировать и распечатывать любым из способов.
 Права на эксклюзивную публикацию принадлежат печорскому сайту "Свободная территориЯ"
(www.pechora - portal.ru)
Приятного чтения!
 

1   2   3   4   5   6   7   8   9  10  11  12  13

 

САМОКРУТКА
Незвабвенному учителю
В.Я. Дикунову.

 

    Теперешнего бригадира я знаю давно. Тогда его величали не Егором Степановичем и даже не Егором, а просто — Егоркой. Он вместе с моим Фёдором в школу ходили... Вместе они, еще хлопцами, на фронт ушли. Фёдор погиб где-то в Пруссии. Бумагой о том известили. А Егорка вернулся домой при медалях, гвардейцем. Бедовый парень был. На работе – огонь. И на гуляньях соперничать с ним никто не мог. Недаром дочка председателя сельсовета — Ксенья его сразу же окрутила.. Вскоре и свадьбу сыграли. Ксенья настояла, говорит: «Или давай поженимся, или разойдутся наши стёжки-дорожки. Болезненно мне, когда на тебя девчата глаза пялят». А шутник, Егорка-то, был какой! Помню, во время обеденного перерыва как начнёт анекдоты сыпать. Есть не даст. Только кусок хлеба откусишь, жевать начнешь, а он уже заводит что-нибудь. Рассказывая, сам даже не усмехнется, а у людей животы ходить начинают. Потом раскашляются, слова сказать не могут, машут руками, дескать, хватит. Любил Егорка шутить. Шутки-то и подкузьмили его. Это я так думаю. Время было такое: смеяться не дозволялось. А Егорка же не унывал. Он считал, что грусть человека сглодать может. Был среди нас один мужичонка, такой плюгавый, ребята постоянно над ним подтрунивали. Перед тем как раз мужичонка тот жену свою сдуру поколотил. Говорят, просматривая какую-то книжку, она залюбовалась рисунком, воскликнула: «Красавец-то какой!» Вот ей и влетело. Егорка не замедлил воспользоваться этим случаем, чтобы подшутить над плюгавым. — Время сейчас такое, что бьют, не разбираясь, кого и за что, — начал Егорка свою очередную байку. Говорил он хорошо — заслушаешься. — До войны нашу страну стали навещать зарубежные гости, чтобы посмотреть размах строительства социализма. И у нас кое-где создавались такие потёмкинские места, где было чем блеснуть перед иностранцами. Как-то к нам даже сам английский премьер-министр пожаловал. Иосиф Виссарионович решил показать ему ростки новой жизни. Сели они в машину и двинулись в Тульскую губернию. Там уже поднимался гигантом колхоз-миллионер, а колхозники работали в праздничных нарядах и с песнями. Сталин и его гость ехали, переговариваясь. И вдруг машина остановилась у деревянного моста через небольшую речку. Дорогу перегородила повозка, в которую были впряжены волы. Один вол стоял понуро с опущенной головой, а другой — разлёгся на дороге. Возница, увидев подъехавший автомобиль, начал хлестать кнутом лежащее животное.
   — Эй ты, человек, зачем бьёшь колхозное имущество или чужого не жаль? — сказал Сталин.
   — Это мои волы. Я еще проучу этого ленивца! — возмутился возница и снова взмахнул кнутом.
   — Не надо его бить, — мягко проговорил Сталин. — я сейчас всё улажу. Он поймёт меня. Иосифа все понимают. Сталин подошёл к лежащему волу, потрепал его за ухо, затем несколько раз ладонью провёл по мускулистой воловьей шее. И тут животное сделало резкий рывок и вскочило на ноги. Повозка тронулась с места.
Вождь народов вернулся к машине и сел в неё рядом с премьер- министром.
   — Вол вас хорошо послушался — сказал англичанин — что вы шепнули ему на ухо, что он так быстро поднялся?»
   — Я сказал ему, что если будешь бузить, то сегодня же запишу тебя в колхоз, — ответил Иосиф Виссарионович и с ухмылкой провёл правой рукой по усам.
    Все засмеялись. И только плюгавый, насупившись, жадно сосал цигарку. Через несколько дней Егорки нашего в селе не стало. Вызвали его в район, на том и след простыл. Ломали головы долго: куда мог человек запропаститься? А потом, когда жену его, Ксенью, с бухгалтеров сняли, а тестя — с председателей, глаза наши-то прозрели Говорить все стали шепотом, больше о погоде. С женой и то, к примеру, вот такой разговор вёлся:
   — Ходила сегодня в магазин, так и ничего и не купила, жаловалась жена.
   — Деньги целее будут, — отвечал я
    — Есть-то требуешь... Я чувствую, что разговор может принять откровенный характер, закуриваю, затягиваюсь дымом до одурения, стараюсь улыбнуться, хотя улыбка не получается, отвечаю:
   — Ничего, Тимофеевна, скоро заживём...
    — Когда же скоро?
   Я беру кепку и ухожу из дома, подальше от разговоров. Чем чёрт не шутит, когда бог спит.Ведь и там, в поле, когда Егорка байку рассказывал, кажется, все свои были, а беда случилась. Не миновала она и меня. Сижу как-то вечером, газету свеженькую читаю. Читать-то, правда, больно нечего было, заголовки аршинные, на всю полосу, везде про мудрость да про прозорливость одного человека говорилось. Слышу стук в дверь. Стук лёгонький, культурный. Не успел я и рта раскрыть, как вошли два молодых человека. На вид тоже культурные. Попросили меня пройти с ними. Я не стал отговариваться, так как по голосу тех людей понял, что они не просят, а приказывают. «Недоразумение, думаю, прояснится». Прибыли мы в райцентр. Он от нашего села в девяти километрах расположен.. Постройки все добротные. Только стоят они какие-то не весёлые: окна ставнями заткнуты, словно боятся они посмотреть в глаза друг другу. Зашли мы в один дом. Я и сейчас его хорошо помню. Большой дом. Длинный коридор разрезает его на две части. Налево и направо — комнаты. Двери блестят, обитые чёрным материалом — Посидите здесь, нужны будете, позовут, — кивнув на скамью, безразлично сказал мне один из сопровождавших и скрылся за бесшумной дверью. Второй же прошёл чуть поодаль, и сел на такую же скамью. Долго сидеть пришлось. Уж было дремать начал. Наконец, вызывают...
    — Фамилия, имя, отчество, — спросил меня седоволосый мужчина в очках, листая бумаги в папке.
    — Федорчук… Федорчук Капитон Иванович,—ответил я.
    — Год рождения
    — Пятьдесят третий пошёл… Вопросы все безобидные, на душе светлеть начало.
    — Курите?
    — С десяти лет от роду, с тех пор, как хлеб зарабатывать стал...
   У нас в селе закон такой неписаный был: коль работать стал, можешь и кисетом обзаводиться
   — Ваша самокрутка? –очкастый достал из ящика стола толстую, в палец, цигарку. Она была до половины искурена. Я её сразу признал. Таких цигарок, кроме меня, в селе никто не крутил.
   — Моя…
   — А теперь посмотрите сюда, — очкастый развернул самокрутку, высыпал табак в пепельницу и ткнул пальцем в обгоревший газетный клочок. С него глянуло на меня одним глазам хорошо знакомое мне лицо. Второй глаз сгорел. Даже и совсем без глаз, по одним только усам и подбородку я узнал бы этого человека среди моря людей. Дорого обошлась мне злосчастная самокрутка. Пяти годам стоила. Часто в первое время снился мне этот обгоревший листок газеты. И все-таки виновным себя в этом не нахожу. Курящему человеку, попали под руку сама библия, он и её распотрошит, коли другого материала для самокрутки не окажется. Тут уж винить надо других: почему это изо всей газеты клочок для самокрутки выкроить нельзя!?» После моего возвращения домой вскорости и Егорка прибыл. Только теперь его все Егором Степановичем величают. Не годится человека с сединой по- ребячьи называть. К делу Егор Степанович остался таким же охочим. А вот насчёт того, чтобы пошутить—нет. Нутром своим старым чувствовал я: хоть парня и «очистили», однако какая-то тяжесть давила его. Егор Степанович сейчас бригадирствует. Я по старой специальности работаю—за лошадьми ухаживаю. Мне, правда, уж под семьдесят, но держусь я еще бодро, многие годы заново думаю пережить. Приходит на днях бригадир на конюшню, сияет: «Капитон Иванович, — говорит, — слыхали новость?»
   —Конечно, слыхал, — отвечаю ему — такую новость только мёртвый не услышит»
    — «То-то и оно. Давай закурим»,—предлагает Егор Степанович и достаёт кисет... Бумага для самокруток у него сложена аккуратно, в гармошечку. Оторвал он листок, подал мне и я уже в кисет за табаком полез. «Нет, думаю, посмотрю, из чего я самокрутку вертеть буду, такая у меня привычка с тех пор укоренилась. На зрение я пока не сетую, а потому и прочитал: «… на их совести тысячи погибших верных сынов Родины и партии, тысячи загубленных жизней их близких.»
   — Возьми, Егор Степанович, —протянул я газетный листок, — курить что-то не хочется. И не могу я такие слова изводить. Их на камне высечь надо...
   — Ты, Капитон Иванович, как тот генеральский денщик… Опять Егорку прежнего узнаю. Вишь, шутить начал.


 

1   2   3   4   5   6   7   8   9  10  11  12  13

вернуться