Василий Жёлтый
"Жизнь штормила"
(очерки и рассказы)

© Василий Жёлтый. Жизнь штормила (очерки и рассказы). Печора. Самиздат, 2002
© Вёрстка  —  Василий Большаков, 2002


© Этот текст форматирован в HTML  -  www.pechora - portal.ru, 2005
© web оформление, исправление, составление, новая редакция (2005)  —  Игорь Дементьев, 2005
 
Внимание! Вы не имеете прав размещать этот текст на ресурсах Интернета,
форматировать и распечатывать любым из способов.
 Права на эксклюзивную публикацию принадлежат печорскому сайту "Свободная территориЯ"
(www.pechora - portal.ru)
Приятного чтения!
 

1   2   3   4   5   6   7   8   9  10  11  12  13

 

ТРОФИМЫЧ


 

БОЛЕЗНЬ – ТОЖЕ «СОБСТВЕННОСТЬ»


   У каждого своя. Вышкомонтажник Миша — высокий жизнерадостный мужчина — прихватил пневмонию; даже в то время, когда он задыхался от кашля, он шутил, и очень любил чай. Сестрички, правда, иногда, сурово выговаривали за это, но Миша при первом же удобном случае доставал из тумбочки маленький кипятильник и готовил чай. — Не могу без чая, — говорил он, — чай не пьёшь — откуда сила?.. Больница, конечно не место для дебатов, однако именно здесь человек по-настоящему думает о живом, осмысливает прожитое, делится воспоминаниями и даже, я бы сказал, больше, чем где либо, критически анализирует события…Времени-то хватает... Дед Василий —«сердешный.» .Нитроглицерин всегда лежал на его тумбочке. Деда, хотя ему всего пятьдесят четыре года, один раз в сутки кололи собственным лекарством; говорят, такое в аптеке очень редко бывает. Он часто вспоминал своих двух дочерей, которые выросли и упорхнули куда-то в Калугу. У него есть внуки. И вот он только и делал, что о дочках и внуках говорил. А однажды совсем расстроился: старуха, как-то, придя на свидание, сказала, что от старшей дочери письмо пришло, нелады у неё с мужем. — Поеду, наведу порядок, — кипел он, хотя хорошо знал, что такое кипение может плохо кончится. Дед Василий во время врачебного обхода заикнулся насчёт того, чтобы выписали его досрочно, так как ему в Калугу нужно срочно съездить — зятю ум вставлять. Вера Терентьевна –лечащий врач, выслушала деда Василия и, глядя на него сквозь очки, серьёзно проговорила:
    — И думать об этом бросьте. Ну, а если инфаркт желаете получить — поезжайте.
Был в палате ещё Славик—шофер из механизированной колонны, которая строила вторые пути на Инту. Парень молодой, что-то лет под тридцать ему, а уже с язвой желудка. Не бережём мы себя с молодости, думаем, нам износа нет, а оно совсем не так. И наши детали срабатываются, приходят в негодность, а заменить их нечем Где только не был Славик—и в Сургуте, и в Казахстане, и на Дальнем Востоке... Человек он, по всему видно, работящий. Такие люди стране нужны. Это они по первому зову готовы поехать хоть на край света, ночевать под кустом, а жевать краюху хлеба, смоченную в родниковой воде... Славик в палате только и говорит о КрАЗе, на котором «как раз бы сейчас работать», а сам не мог ничего есть — болел желудок. Он, Славик, — однофамилец известного академика-металлурга — очень добр к людям. Сам лежит на койке, закрыл глаза, о чём-то думает, а слышит, как дед Трофимыч переворачивается и тихо вздыхает.
   — Что, Трофимыч, водички подать или еще чего? — спросил Славик
   — Да нет, мне бы сыну позвонить, может, сходим позвоним.
   — Давай позвоним.
   Трофимычу семьдесят два года. Жизнь его крутила, тёрла, словно в мельничных жерновах, но выдюжил он. В начале тридцатых годов, по какому-то доносу его судили... Приговорили к пяти годам. Срок есть срок. Сиди, работай да дни считай. А можешь и не считать, придёт время –отпустят, дня держать не будут. Но не стал Трофимыч ждать, когда срок истечёт, хотел он посмотреть в глаза тому подлецу, что ложный донос сочинил…Бежал из лагеря Трофимыч. На полдороге его поймали, вернули «на место жительства.» Через некоторое время он снова ударился в бега и снова его поймали. Так, в общей сложности, двадцать лет Трофимыч провёл в местах не столь отдалённых —Встретился не так давно в Тихорецке с тем «активистом», который жизнь мою сломал,—рассказывает Трофимыч,— Но что с него взять — я уже стар, а он еще старее меня, ему, поди, за восемьдесят... Глаза слезливые, во рту ни одного зуба, шмыкает ртом, а звук получается какой-то скрипучий, словно дверь старая, перекосившаяся в избе скрипит. «Прости, — говорит он мне, — сосед надоумил заявленьице подписать…» А мне уже всё равно. Махнул рукой, проговорил про себя такое непечатное,—пошёл к сестре ….
   — Так сами одни всё время и живёте?
   — Да нет. В пятидесятом, когда освободился, встретил я женщину, — Трофимыч смолк. На его глазах, покрытых сероватым туманом, появились слёзы. – Хорошая, скажу я вам, была женщина. Детишки у неё были: Пете — три годика, а Кате — два. Муж этой женщины умер, значит она вдовой была. Мы познакомились, я сразу же давай в женихи набиваться — «приданое» хорошее мне, думаю, в пятьдесят лет. может, уже и не заиметь такого. Поженились. Детишек я на свою фамилию переписал. Сколько радости было у меня! Сын и дочь. «Мои дети! Я не пожалею для вас ничего, чтобы вы выросли настоящими людьми. Пусть злые языки говорят о вашем отце всё, что угодно, но поверьте, совесть моя чиста перед Родиной, перед вами. Было такое сумбурное время, оно требовало выдержки и настойчивости, а ваш отец, вместо этого, ожесточившись, ненавидя одного человека, пошёл против закона»Я держал детей на коленях, гладил их головки и вот так мысленно беседовал с ними. И Катя и Петя выросли, — вздохнул Трофимыч, взял бритву «Харьков», лежавшую на тумбочке и начал водить штепселем по стене, отыскивая розетку — Среднее специальное образование имеют, семьями обзавелись. У меня уже внуки есть… В прошлом году я один остался — старушка моя умерла. До этого всё было нормально. Или, может быть, за лаской и вниманием свой Дмитриевны, я не замечал отчуждённости детей. А после её смерти всё и всплыло. Сын в городе живёт, в железнодорожной части, специалист хороший. Но вот всё занят. Месяц, считай, в больнице лежу, зрением совсем слаб, а Пети нет. Катя тоже с линии не приезжает. Заняты дети. Хлопот у них, наверное, много. Так-то вот, братья-хлопчики. Но Бог с ними …»
    Нащупав розетку, Трофимыч включил электробритву и стал тереть ею по худой скуластой щеке. Бритва визжала так, что разговаривать в палате было бесполезно, и только, когда Трофимыч выключил свой «агрегат», послышался возмущённый голос Миши-вышкомонтажника.:
   — Вот так дети! Да есть же поговорка, как там её…
   — Не та мать, что рожала, а та, что воспитала,—подсказал Славик
   — Вот-вот, та, что воспитала, подхватил Миша. Скажите мне, Трофимыч, номер телефона вашего Петеньки, я с ним по-рабочему поговорю. Если такой сынок отца оставляет, то как же на него может положиться общество?
   — Не надо звонить,—спокойно сказал дед Василий, мы поговорим и всё,а Трофимычу еще жить надо. Обозлим детей, неважная может быть услуга.. Споры продолжались. Они прекратились, когда дежурная сестра пригласила кого-то на очередные процедуры. Больные покинули палату и выстроились у процедурного кабинета. Один Трофимыч лежал на койке и невидящими глазами уставился в потолок. Правым глазом Трофимыч не видел совсем, а левым, как определил врач, —двадцать процентов. В прошлом году он лежал в этой же больнице и тоже с глазами. Ему советовали сделать операцию. Не согласился. А теперь вот поздно. Пришел Славик и они вместе с Трофимычем отправились звонить сыну Пете.. Их не было минут двадцать Потом пришли. Трофимыч молчал, а Славик был возбуждён. Он рассказывал что-то. Перескакивал с пятого на десятое, подчеркивая слова резкими жестами больших натруженных рук.
   — Пети дома нет Трубку взяла его жена Ольга. — Славик, немного успокоившись, рассказывал: — Я представился ей и сообщил, что мы с её свёкром соседи по несчастью, койки стоят рядом. Трофимыч, дескать, всё сына ждёт...
   И знаете, что она ответила, эта невестушка? Пете, говорит, некогда, он всё работает. Я думала в воскресенье сходить к Трофимычу в больницу, но денег нет, а ведь надо купить какой-то гостинец... Вы подумайте, нашла причину!
   — И звонить не нужно было. От этого одно лишь расстройство, — спокойно проговорил дед Василий.
   — Да зачем мне их гостинцы!? — с обидой сказал Трофимыч, — сам бы отдал, что есть. Поговорить хотелось бы, внучат обнять. Я же не нищий какой. Государство, спасибо ему, пенсию хорошую платит. Оно зла не помнит. Заботится о старом человеке. И я Родине зла не делал. Ну пусть ошибка тогда со мной произошла. Нужно было доказать, что — ошибка, а я её усугублял... Трофимыч, чувствовалось, говорил с глубоким состраданием. Казалось, этот старый, сухощавый человек вот-вот заплачет.
   Двадцать пять лет назад он увидел в маленьких ребятишках, которые с нетерпением ждали его с работы, свою надежду и опору. Он отдал им всё, ожидая от них лишь тёплое слово и внимание в старости. Они так нужны ему сегодня — вокруг него такая темнота и одиночество. Трофимыч выписывался из больницы. Поезд на его линейную станцию отходил сегодня. Машина «скорой помощи» должна была отвезти его на вокзал. И тут пришла Ольга. Она смущённо переступила через порог и, обращаясь к Трофимычу, сказала:
   — Петя работает, а из больницы звонили, что вас выписывают… Я провожу вас на станцию...
 Мы посмотрели на Славика. Это он, наверное звонил. А потом восемь глаз уставились на Ольгу. Ну, проводит она свёкра на вокзал. Тот уедет. А как старик будет жить дальше? Неужели сердца сына и дочери так очерствели, что в них забылась доброта, которую многие года давал им человек, имя которому — отец.


1   2   3   4   5   6   7   8   9  10  11  12  13

вернуться

на начало