СТАТЬИ 1957 г.


© "Ленинец", суббота, 26 января 1957 года.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru, 2006 г.

Новый матрос
рассказ

 

   У Степана Ерохова характер крутой, горячий. Он с детства привык к труду, к порядку во всем и терпеть не может бесхозяйственности, нерадивого отношении к делу. Постоянная ненависть к лодырям, прогульщикам и разгильдяям, презрительное отношение к пьяницам — характерная черта в жизни Степана. Когда в прошлую навигацию сроков впервые прибыл на пароход матросом, он сказал капитану:
   — Краснеть перед вами и перед людьми не буду, товарищ капитан. Да и вы за меня краснеть не будете. С работой справлюсь. Ну, а если увижу лодыря или непорядки какие замечу на судне, то прямо скажу, что этого я не потерплю.
   — Это хорошо, — сказал капитан, рассматривавший в это время коренастую фигуру Ерохова, его веселые голубые глаза.
   — Кому хорошо, а кому и плохо — ответил Ерохов. — У меня закон: бить словом не в бровь, а в глаз, на чины и ранги не смотреть.
   — Значит, критиковать любите людей?
   — Люблю, чтобы во всем был порядок.
   — Ну, а если за самим будет замечен какой-либо непорядок, тогда как? Вы критику уважаете?
   — Это за мной-то непорядок?
   — Ерохов недоуменно посмотрел на капитана немигающим взглядом, подошел ближе к столу.
   — Не было еще такого случая, чтобы за мной замечали непорядки. Не-е-ет. Не такой человек Ерохов, чтобы на него каждый пальнем тыкал. Вот он, мол, такой-сякой, смотрите! — Ну, что ж, посмотрим, — улыбаясь сказал капитан и с этими словами отпустил Ерохова в свою каюту.
   В тот же день Ерохов получил инструктаж по работе и по технике безопасности, а на следующее утро ему предстояло принять вахту. Сменять он должен был Зинку Купавину, которую все на пароходе в шутку называли «артисткой» за ее исключительно живой и веселый характер, любовь к танцам и пению.
   Когда Ерохов в точно назначенное время явился на вахту, чтобы сменить Зинку, он нашел ее танцующей на корме парохода. А танцевала она, надо прямо сказать, мастерски: была легка и подвижна в движениях и выделывала такие колена, которые были известны, может быть, одной только ей. Так что Ерохов первое время не обратил даже внимания на эти ее вольности, и сам интересовался Зинкиным искусством. Несколько минут он стоял, как вкопанный, невольно любуясь Зинкой, которая носилась в вихре танца и, казалось, не замечала в это время ни стоявшего на палубе Ерохова, ни идущий по реке пароход, ни надвигавшуюся с востока тучу...
   — Здорово, чорт возьми! — воскликнул Ерохов, когда Зинка кончила танцевать.
   — Вахту принимать будете? — спросила Зинка Ерохова, не обратив даже внимания на его похвалу. И, зная, что перед ней стоит молодой матрос, который только вчера прибыл на пароход, добавила: — Обязанности свои знаете?
   — Знаю, как же, — смущенно ответил Ерохов и только тут заметил, что палуба была не подметена, загрязнена, на ней всюду валялся мусор.
   — Ну, тогда я пошла, — сказала Зинка. — Счастливого вам труда.
   — Не-ет, постойте,— ответил Ерохов. — Это как же так, а?
   — А что? — недоуменно спросила Зинка.
   — А то, — со злой иронией ответил Ерохов. — Танцевать, я вижу, вы можете, а к работе руки не прилегают. Это что такое? — порывистым, резким движением руки он показал Зинке на загрязненную палубу. — Это вы мне желаете, чтобы я счастливо трудился, убирая за вас всю эту грязь? Нет, я не приму вахты, пока не увижу, что палуба будет блестеть.
   Зинка смутилась. Лицо ее загорелось стыдливой краской. Она и раньше свысока относилась ко всей «черной», по ее мнению, работе, никогда не бралась за швабру, считала зазорным для себя носить рукавицы, вахту несла неисправно. Но ей почему-то сходило это с рук.
   — Ну и не принимайте, — вспыхнув, ответила Зинка, надеясь, невидимому, на свою репутацию «артистки» и все еще думая, что и па этот раз палубу за нее уберет кто-то другой, может быть, даже Ерохов.
   Но Ерохов был неумолим. Он же пошел к капитану и произнес перед ним такую тираду, что капитан был вынужден вместе с Ероховым прийти на палубу и осмотреть ее состояние.
   Капитан нашел, что палуба имела довольно неприглядный вид. Он подтвердил правоту Ерохова и тут же вызвал Зинку, и приказал ей привести палубу в то образцовое состояние, которое должно быть на каждом корабле.
   И Зинке не оставалось ничего другого, как выполнить приказ капитана.
   С того самого дня Ерохов в глазах Зинки был непримиримым ее врагом. Он придирчиво относился к ее работе, как, впрочем, умел находить недостатки в работе и других членов команды, подмечал на пароходе каждую мелочь и вскоре зарекомендовал себя образцовым матросом, которого ставили о пример всей команде. Вахту свою он нес всегда исправно, к работе относился с любовью, и даже бодрствуя, он не гнушался помочь кому-нибудь из членов команды, если видел, что тот нуждается в помощи. Так прошло месяца два. И вот однажды, когда пароход находился под погрузкой угля, неожиданно заболел кочегар Васька Игнатов. Болезнь была серьезной, и капитан распорядился спустить шлюпку, чтобы доставить больного на пристань, а оттуда — в больницу.
   Сопровождать кочегара капитан поручил Ерохову, как одному из лучших матросов. Вскоре Ерохов вывел Ваську из каюты, помог ему сесть в шлюпку, потом и сам сел за весла и велел шлюпку отчалить.
   Тут с ним и случилось то, чего никто не ожидал. Оказалось, что Ерохов не мог грести! Словно подстреленная утка, которая пыталась взлететь и не могла, взмахивал Ерохов веслами, пытаясь повернуть шлюпку в нужную сторону, а его все дальше и дальше относило течением в обратную т сторону. Первое время все смеялись над Ероховым, но потом вскоре поняли его беду, и капитан приказал спустить на воду шлюпку, в которую сели два самых сильных гребца. Одному из них капитан приказал пересесть в ту шлюпку, на которой находился Ерохов и доставить кочегара и больницу, а второму — привезти Ерохова обратно на пароход.
   Вскоре шлюпка с больным кочегаром поплыла мимо парохода в нужном направлении, а вторая — пристала к корме и доставила Ерохова.
   — Ну и матрос из тебя, прости господи! — злорадно воскликнула Зинка, когда Ерохов поднимался на корму парохода.
   — Да ты как же это, Ерохов, а?—сказал капитан. — Не знал я, брат, что ты не можешь грести, правда не знал.
   А Ерохов стоял перед всеми пристыженный, виноватый, и, не смея оправдываться, молча отправился в свою каюту.
   Капитан умел ценить люден, он приказал не беспокоить в этот день Ерохова, не смеяться над ним и даже не напоминать ему об этом случае. При этом он обещал помочь Ерохову научиться грести на веслах.
   Прошло три дня. Погрузка угля была закончена, на буксир было взято шесть груженых барж, и пароход готовился в очередной рейс.
   Погода портилась. Поднялся ветер, временами доходивший до четырех баллов, река взыграла, там п тут покрылась белыми барашками.
   Было около пяти часов вечера, когда на палубе раздался вдруг сигнал тревоги. «Человек за бортом!» По этому сигналу все выбежали на корму и увидали, что шлюпка уже отчалила. На ней находился Ерохов и ловкими движениями весел направлял шлюпку навстречу волнам, подплывая все ближе и ближе к тому месту, где в роде барахтался человек. Это было так неожиданно, что все, кто только были на палубе, от удивления даже раскрыли рты, а кто-то воскликнул восхищении:
   — Вот чорт, а! Смотрите, что делает! Ну и ну!
    Не прошло и четверти часа, как Ерохов возвратился на палубу со спасенным им человеком. Это был рыбак, лодку которого опрокинуло волной. На вид ему было лет 50—55. Первое время на него мало кто обращал внимания, — все восхищенно смотрели на Ерохова, все его искренне, от души, поздравляли.
   Подошел капитан. Он видел всю сцену и, как все, был восхищен Ероховым.
   — И как же ты один отчаялся ехать в такой ветер на лодке? — спросил капитан Ерохова и начал, было, его журить за эту опрометчивость.
   — И ничего страшного, — ответил Ерохов. — С другими меня, может, и не взяли бы, ну я и решил один.
   — И когда ты научился так ловко грести?
   — После вахты, когда стояли под погрузкой. Вы спали, а я учился.
   — Молодец,— сказал капитан и крепко пожал Ерохову руку.
   Ерохов и сейчас работает на Печоре. Он по-прежнему не терпит в работе недостатков и всякого рода упущений, неутомимо борется за высокую дисциплину труда.
 

Иван КРЫЛОВСКИЙ.

вернуться