СТАТЬИ 1961 г.


© "Ленинец", воскресенье, 11 июня 1961 года.
© Этот текст форматирован в HTML - www.pechora-portal.ru, 2006 г.

 

 
 
Илья Каменев
Лина Липская

   

   Я знал Лину, когда она еще была студенткой. В моей памяти она так и запечатлелась: юная и стремительная, немного смуглая и большеглазая.
   Прошло много лет. И вдруг мне встретился человек, который рассказал о Лине. Я не поверил. «Не может быть, чтобы с Линой могли произойти такие перемены» — думал я. И главное, как мне показалось, в истории с Линой виноваты мы. Это мы не заметили, как от нас стал отходить хороший, нужный человек. Вот эта история. Весной в большом волжском городе студенты получали путевки в жизнь. Получали такие путевки и в плановом институте. Среди окончивших институт были, конечно, и такие, которые не хотели уезжать от мам и пап. Ну а, уж если переезжать, так в Москву или Ленинград± или куда-нибудь к морю, на юг. А вот Лина удивила всех. Сама попросила путевку на север.
   — Она всегда была эксцентрична,— говорили некоторые.
   Но они были неправы. Лина не была эксцентрична. Просто она была молода, энергична и хотела идти туда, где труднее, где как ей казалось, она больше нужна.
    Стройная, с большим пучком волос, она быстро прошла в распредкомиссию, плотно прикрыла закрыла за собой дверь (чтобы любопытные не подслушивали) и попросила путевку на Север. Члены комиссии одобрили её выбор.
   Сейчас ехать на Север очень просто. Если вы начинаете путь южнее Москвы, то по прибытии в столицу не забудьте прокомпостировать билет на Ярославском вокзале и через двое суток пути вы уже там, где тундра безбрежна, как степь.
   А ведь не так давно конечной станцией считался Котлас. Правда, отсюда можно было плыть До Архангельска или Сыктывкара пароходом. Лина так и сделала. Она купила билет на пароход, отходящий на Сыктывкар. Но уютную каюту она покинула не в Сыктывкаре, а у маленького селеньица, прилепившегося на пологом берегу при слиянии Вычегды и Выми. А как дальше? А дальше с попутной машиной до старинного Княж-Погоста, где можно было получить билет на поезд-тихоход. В Чибью же надо было разыскивать какой-нибудь караван шняг и с ним плыть дальше.
   Путь этот Лине понравился. По берегам рек стеной стоял сосновый лес. Потом появились березки и ели. Затем лес начал редеть и в одно утро исчез совсем. Глазу открылась зеленая, как весенняя степь, чуточку всхолмленная тундра. Она цвела. Цвела с каким-то особенным запахом.
   Берег подходил все ближе и ближе.
   — Ну, вот и приехали, — сказал кто-то поблизости от Лины, и люди засуетились, вышли на берег.
    Строительное управление помещалось в большом здании, добрая половина которого находилась под землей. Вероятно какой-нибудь робкий архитектор, напуганный краем безмолвия, спроектировал этот полуподвал. А может быть, на то,, был прямой приказ начальства. Правда, полуподвал был оборудован неплохо, а кабинеты отделаны с претензией на роскошь.
   Лину принял начальник строительства, красивый блондин с едва заметной проседью.
   — Не испугаетесь севера?— спросил он Лину.
   — Ну что вы, — улыбнулась Лина,—я ведь сама к вам попросилась.
   — Добро. — начальник, не вынимая трубки изо рта, выпустил клуб табачного дыма. — А может быть, все-таки останетесь в управлении?
    Лина отрицательно покачала головой.
   На следующий день она уехала на самый северный участок.
   И она действительно там была нужна. Очень нужна. Правильно определить количество людей, наметить очередность постройки дороги, подобрать нормы выработки для Крайнего Севера, организовать труд сотен людей — вот какая работа была у Лины!
    А к вечеру, когда не капризничала погода, над тундрой появлялся маленький самолет— «кукурузник
», доставлял газеты и журналы, а иногда и циркуляры из управления.
    И Лина, окончив работу в конторе, шла с трубочкой из газет вдоль палаточного городка. К ней привыкли сразу. Ее ждали. Ждали и знали, что Лина агитатор, что она поможет разобраться в любом вопросе. Ее можно было видеть почти всегда среди людей. И многие удивлялись: «Когда эта девушка отдыхает?»
   Когда Лина получила первую зарплату, она сказала кассиру:
   — Зачем так много?
   Лина привыкла к скромной студенческой стипендии, а тут вдруг в десять раз больше. Что ними делать?
   — Молодой девушке много надо,—услышала она дребезжащий голос.
   Лина оглянулась и увидела пожилую даму с ярко накрашенными губами и искусственными, словно на старом парике, кудрями.
   — Да, это я вам, девушка, говорю, — продолжала дама, — туфли, платье, пальто. А вам очень пойдет чернобурка. Брюнетка с гладкой прической и чернобурка —это же мечта всякого порядочного мужчины. Дама слащаво хихикнула. И Лине покаталось, что от нее исходит аромат, напоминающий смесь нафталина с дешевыми духами.
    — По тундре в чернобурке или маркизетовом платье комары заедят, — ответила Лина. Правда, Лина чувствовала, что телогрейка одежда нелепая, но к ней быстро привыкнешь, а главное понимаешь, до чего правильно названа вещь: телогрейка!
   В тундре не было сберкассы, и поэтому деньги хранили в том же сейфе, из которого получали зарплату. Лина расписывалась в ведомости, брала себе чуть больше стипендии, а остальное хранила в сейфе у кассира.
    И когда следующей весной Лина собиралась в отпуск, она была удивлена, пересчитав объемистую пачку денег.
    В Ленинграде она поселилась в лучшей гостинице, купила на целую неделю билеты в театр и концертные залы. Днем ходила в музеи, поднималась на высокий Исакий, любуясь стройными кварталами города. Потом, незаметно для себя, увлеклась магазинами. В номере, где жила Лина, появились коробки с модными туфлями, новыми платьями и шляпами.
    Когда она покидала Ленинград, у нее собрался большой багаж.
    Возвратившись на участок, Лина была удивлена, что за ее столом работает другой человек. Но все оказалось просто— ее перевели работать в управление.
    Управленческая обстановка была непривычной. Звонили телефоны, трещали арифмометры. Селектор требовал выполнения плана. А вечером Лина оставалась одна. Было скучно н тихо.
    Как-то в одну из суббот Лина зашла в клуб. Здесь она познакомилась с худруком Эдуардом Мамонтовым. Худрук был длинным, с унылым, нюхающим верхнюю губу, носом. Он считал себя служителем Мельпомены и рассказывал Лине различные закулисные истории. Неискушенной девушке, какой в то время была Лина, он показался интересным, образованным. Ведь он рассказывал о своем знакомстве с Мейерхольдом и Москвиным. Редко можно встретить такого человека.
   И Лина стала с ним встречаться. После репетиций Эдуард приглашал Лину посидеть у друзей, где он рассказывал старые анекдоты, выдавая их за последние театральные новости.
   Как-то Лину пригласил секретарь парткома Крыльдов. Он интересовался новой работой Лины, ее жизнью, а под конец разговоров спросил:
   — Слышал я, что ты хороший агитатор. А нам сейчас боевые люди очень нужны.
   Но Лина ответила, что ей самой надо учиться. Ведь работа у нее теперь большая — заместитель начальника отдела.
   Крыльцов, привыкший верить людям, согласился с Линой, только на прощание сказал:
   — Смотрите, только не замыкайтесь, не отходите от людей.
   Эти последние слова почему-то встревожили Лину, и она поделилась своим разговором с секретарем с Эдуардом.
   Худрук полушутя, полусерьезно сказал:
   — Живите, Линочка, для себя, ведь две жизни все равно не прожить.
   И стал еще более внимателен к Лине. И Лина не замечала, что любезность Эдуарда сладка и липка, как патока.
   И уж совсем неожиданностью было сообщение Лины о том, что она выходит замуж за Мамонтова. Лина верила, верила слепо в то что Эдуард не такой, как все.
   Однако вскоре после свадьбы Эдуард стал скучным. Теперь он уже не рассказывал о системе Мейерхольда и все чаще стал поклоняться богу Бахусу, или, говоря проще, приходить домой навеселе.
   Разобраться бы во всем Лине. А она побоялась лишних разговоров и стала более замкнутой. Правда, на работе это было незаметно. Как и прежде, Лина звонила по телефону, требовала сводки и даже выступала на собраниях. И внешне казалось, что она активна.
   Но кончался рабочий день, и никто не интересовался, как живет Лина.
   Как-то в свободный час разговорились о смысле жизни. Лина сказала:
   — Я очень люблю цветы. Вот скоро закончим стройку и я уеду на юг, буду разводить цветы. Разве этому нельзя посвятить жизнь?
   Дни сменяли вечера, из неделей складывались месяцы. Вечерами худрук уходил в клуб, и Лина оставалась одна. Она подолгу читала, иногда просматривала свое хозяйство и вдруг незаметно для себя начала считать деньги. Она доставала их из-под белья, лежавшего на одной из полок шифоньера, брала счеты и передвигая косточки шептала: «Пять... десять...»
   Закончив подсчеты, Лина ложилась в постель, гасила свет и довольно улыбалась.
   «Еще годик покопить, а там можно на юг», — шептала она.
    Как-то Эдуард пригласил ее в одну, как он сказал, «подходящую компашку».
    В небольшом сером доме с наглухо закрытыми ставнями их встретили две пожилые дамы.
    — Дарья Полынина, — протянула руку дама, не вынимая папиросы из ярко накрашенного рта.
    Вторая, помоложе, кивнула головой и сказала:
   — Зовите меня просто Мери.
   Правда, ее звали Марьей Петровной, но она почему-то стеснялась своего очень хорошего имени и отчества.
   За столом в комнате сидел румяный старик с головой, блестевшей, как биллиардный шар.
   — Федор Николаевич Журкин, — представился он.
    Организовали преферанс. На столике в углу комнаты стояла водка и закуска. Эдуард, сладко хихикая, потирал руки и причмокивал после каждой рюмки.
   Он быстро пьянел и проигрывал.
   Журкин, пряча улыбку в усы, шептал на ухо Дарье, путая русские и украинские слова:
   — Эдуард опять остался без двух...
   Лина нервничала. Ведь Эдуард зарабатывал не так много, да и это немногое пропивал. Значит, он проигрывал ее деньги.
   Лина пожаловалась на головную боль и увела нетвердо стоящего на ногах служителя искусства домой.
   А на следующий вечер вдруг сама предложила Эдуарду сходить к Полыниньш. Какое-то смутное желание выиграть, вернуть спущенные вчера Эдуардом деньги, тянуло Лину в дом с наглухо закрытыми ставнями. Но Эдуард снова переложил, и Лина, не отыгравшись, утащила его домой.
   Чтобы избавиться от Эдуарда, она пошла к Полыниным одна. И выиграла!
   Дома она еще раз пересчитала смятые рубли и трешки и облегченно вздохнула.
   Летние дни сменялись короткими, зимними. Росли сугробы снега, потом снег темнел, напитывался водой и проваливался под ногами. С каждым днем все светлее становилось на улице.
   Люди уходили в отпуска. А потом возвращались загоревшими и обязательно с обновками. Жизнь бежала стремительно, как горный поток, дни менялись, как кинокадры.
   В один из весенних дней Лину пригласил начальник отдела кадров:
   — Когда в отпуск? — спросил он.
   Лина замешкалась, как бы что-то взвешивая.
   — Ну  что же, пожалуй, пора, — сказала она.
   ...На углу, за зелеными кустами, стоял дом. На веточках развертывались клейкие листочки. Весеннее солнце горячими лучами вплеталось в молодую листву. Но в доме не открывались ставни, дом был тихим и, казалось, нежилым.
   За столом сидела Лина и, глубоко задумавшись, смотрела на пачки денег, лежавших перед ней. Лицо ее осунулось и выражало какую-то душевную борьбу и неподдельное страдание. Долго она сидела так неподвижно. Потом ее глаза оторвались от денег, стали скользить по стене и остановились на портрете Ленина. Лина вздрогнула! Слезы заблестели на глазах.
   — Прости меня, Владимир Ильич, — прошептала она еле слышно. — Я очень плохая, гадкая, но я исправлюсь, честное слово.
   Лина соскочила со стула, швырнула пачки с деньгами со стола на пол, потом взяла чемодан и быстро стала собирать вещи.
   Когда Эдуард пришел домой. Лины уже не было. Он нашел на столе записку и стал читать.
   «Эдуард, ты меня прости, но так дальше жить я не могу. Прощай. Лина».


вернуться